Глава 13

Имперский плац – огромное поле утоптанного песка под открытым небом, обнесённое ярусами для зрителей. Сегодня ярусы полны: весь двор пришёл смотреть, как новые дочери угасших клановов покажут своё искусство. В нижней ложе сидит Совет Высших, и Каэн среди них, в чёрном с серебром, с лицом, запертым на замок. Велиса рядом, в белом, с кольцом его матери на пальце. В дальней, дешёвой ложе для приезжих магистров я нахожу глазами одну сутулую фигуру с пустым правым рукавом и тут же отвожу взгляд. Тордан здесь. Значит, дело серьёзное.

Велиса летит первой.

Её полёт красив. Она оборачивается стройной серой драконицей, поднимается ровными кругами, чертит в небе выученные фигуры, и двор ахает и хлопает. Но я смотрю не глазами, я слушаю, и слышу пустоту. Её зверь тонок, кровь разбавлена, и половину высоты ей держит не сила, а та цепь у неё на груди, что подменяет настоящее ложным. Старые драконы в Совете это видят. Лорд Маркион не хлопает. Он смотрит, как Велиса садится, и чуть заметно качает головой.

Потом называют меня.

Я выхожу на песок, и весь плац делается тих. Полгода я давила своего зверя, прятала серебро, держала метку под спудом, душила в себе всё, что рвалось наружу. Полгода нельзя было. Сейчас можно. Мне велено показать, кто я, и впервые за всё это время приказ совпадает с тем, чего я хочу.

Я отпускаю.

Трансформация проходит сквозь меня одной волной, без боли, как вдох. Чёрная драконица бьёт крыльями, и плац уходит вниз. Я поднимаюсь не кругами, а отвесно, вертикальной свечой, как поднимаются только Вайрон, и на высоте, где воздух режет холодом, разворачиваюсь и иду вниз по древним фигурам, которым учил меня Тордан, а его учила гора. Серебро идёт из меня длинной плотной струёй, и там, где оно касается воздуха, рождается иней и сыплется вниз сверкающей пылью на запрокинутые лица двора.

Я держу только одно: метку. Лечу в полную силу, но связь не отпускаю ни на палец, потому что внизу, в белой ложе, спит цепь, готовая поймать. Лететь во всю мощь и при этом не звать его – всё равно что петь во весь голос, проглатывая половину слов. Но я умею. Полгода училась.

Я захожу на последнюю фигуру, ту, что Тордан называл «петлёй первой матери», и слышу, как внизу Совет встаёт. Все четверо. Лорд Маркион стоит первым, и лицо у него такое, будто он увидел то, чего не видел с юности.

И в этот миг, на самой верхней точке петли, я чувствую в небе чужого.

Далеко, у северной кромки облаков, на пределе видимости, висит тень. Чёрная, тяжёлая, мужская, чужая. Дракон, которого я не знаю, и который пришёл смотреть на меня. Он не приближается. Просто висит и смотрит, как смотрят, запоминая. Через удар сердца тень уходит в облака, и её больше нет.

Я иду на посадку. И на песке, прежде чем успеваю обернуться человеком, нахожу взглядом гостевую ложу. Тордан больше не сутулится. Он сидит прямо, и единственная его рука сжата в кулак, и смотрит он туда же, где была тень.

~

Я оборачиваюсь человеком на песке, и колени едва держат меня после полной силы. Двор шумит, как штормовое море. И раньше всех, раньше Совета, раньше распорядителя, ко мне через песок идёт Каэн.

Он останавливается ближе, чем дозволяет любой протокол. Берёт меня за локоть, будто поддержать, и это первое его прикосновение при свидетелях.

— Вы пострадали? – спрашивает он.

Голос у него дрогнул. Лорд-протектор империи, чья речь не дрожала полтора года, спрашивает, не ранена ли горная дикарка, и голос у него рвётся посередине.

Я поднимаю на него глаза. И вижу, что всё кончено.

Он смотрит на меня так, как смотрят, когда последний камень встаёт в свод. Я вижу, как он складывает это у себя в голове, кусок к куску: полёт, которого нет ни у кого на его памяти, кроме одной; мой рост; то, как я держу плечо; короткий тик большого пальца к указательному; родинку на моём запястье, открывшемся из-под рукава в трансформации. И золото. После полной силы я не могу спрятать его: глаза мои сейчас открыто отливают золотом, как у него, как у Высшего. Двор это тоже видит, и по ярусам бежит новое слово, страшнее прежних: Высшая. Высшая Вайрон, живая.

Но Каэн складывает не это. Он складывает меня. Ту, кого держал за этот самый локоть полтора года назад. Ту, кого оставил у алтаря. Ту, кого схоронил в Сером лесу и оплакал по-своему, насухо.

— Я не пострадала, лорд Драстар, – говорю я ровно, и отнимаю локоть. – Благодарю за заботу.

Он не отвечает. Он не может. Я отхожу первой, потому что один из нас должен, и спиной чувствую его взгляд до самого края плаца.

Я иду к краю плаца сквозь расступающийся двор и снова натыкаюсь на то, чего не понимаю уже которую неделю.

В первых рядах стоят люди, которые меня знали. Лорд-камергер, что вводил меня в Зал Соединений полтора года назад. Две фрейлины, одевавшие меня к той несостоявшейся свадьбе. Старый церемониймейстер, учивший меня кланяться Совету. Они смотрят прямо на меня и не узнают.

Я изменилась, верно. Полгода падений в снег сделали меня жёстче и суше, скулы выступили, на брови и на скуле белеют тонкие шрамы, в чёрных волосах протянулась серебряная нить, а глаза теперь открыто отливают золотом, как у Высшей. Та мягкая испуганная девочка у алтаря и эта женщина с серебряным дыханием будто два разных человека. И всё же я та же. Камергер должен был бы вздрогнуть. Фрейлины должны были бы зашептаться. А они скользят по мне взглядом, как по чужой, с вежливым любопытством к новенькой, и тут же отводят глаза, и от этого равнодушия мне холоднее, чем было бы от ненависти.

Будто кто-то стёр меня из их памяти и поставил на моё место чужое лицо.

Велиса видела всё. Не полёт – на полёт ей теперь плевать. Она видела его лицо, когда он шёл ко мне, и видела, как он назвал бы меня по имени, если бы посмел. Когда я прохожу мимо её ложи, она улыбается мне одними губами, и в этой улыбке нет уже ни яда, ни игры. В ней холодный расчёт человека, который наконец понял, какую именно вещь нужно убрать.

Остаток дня дворец гудит. К вечеру по коридорам несут вино и поздравления; ко мне их не несёт никто, и я этому рада. Я сижу у себя, всё ещё пустая после полной силы, и пытаюсь не думать о том, как дрогнул его голос.

Поздно вечером в дверь стучат.

Стук не его. Не ровный, не уверенный в том, что откроют, а быстрый, лёгкий, дружеский. Я открываю.

На пороге стоит не Каэн. На пороге стоит высокий светловолосый мужчина в простом мундире северного покроя, с открытым лицом и тёплыми глазами, и улыбается мне так, будто мы знакомы сто лет.

— Госпожа Вайрон, – говорит он. – Меня зовут Эрик ан-Севрин. Я весь день любовался вашим полётом и понял, что не усну, пока не скажу вам, что не видел в небе ничего прекраснее. Простите дерзость. Вы не откажетесь от прогулки по вечернему саду с честным солдатом?

~

Каэн

В своих покоях Каэн стоит у тёмного окна и держит в руке кубок. Потом, без размаха, коротко, бьёт им о стену. Серебро мнётся, вино растекается по камню тёмным, как кровь.

Она жива.

Он повторяет это про себя, и слова не помещаются в голове, хотя он гонял их там весь день. Полтора года он знал, что метка тлеет, и знал, что это значит, и запрещал себе верить, потому что вера убила бы его вернее яда. Полтора года он считал сроки и прятался за расчётом, как за щитом. Сегодня щит сломался об одну петлю в небе.

Она жива. Она дракон. Высшая, в полной силе, какой он не видел ни разу за всю свою жизнь. И она вернулась сюда, в самую пасть, к Орвиду, под нос его цепи, к свадебному браслету, сделанному бог знает на чьей крови. Сама вернулась.

Какого дьявола она вернулась.

Полтора года двор шепчется, что лорд-протектор отверг безродную девчонку из гордости или из милости. Пусть шепчется. Правда тяжелее любого из этих слов, и он унесёт её с собой, если придётся. Он сделал на том алтаре единственное, что могло сохранить ей жизнь, и знал заранее, что платой будет её ненависть, и принял эту плату не дрогнув. Он отослал её без имени и без золота, и каждая монета, которую он ей не дал, была вырвана у него с мясом, потому что и золото, и имя оставляют след, а следа он не имел права оставить. Трус бежит от боли. Он шагнул в неё с открытыми глазами и стоит в ней каждый день полтора года, без надежды быть понятым. Это не трусость. Для труса это было бы слишком тяжело.

И всё это встало сегодня на одну петлю в небе. Она поднялась в полную силу, открыла золото в глазах при всём дворе, и теперь её видно всем, и тем, от кого он её прятал, тоже. Прежнее укрытие больше не работает. Беречь её придётся иначе: ближе, на виду, опаснее для них обоих. Нынче вечером он уже отдал тихий приказ удвоить стражу у её дверей, не от неё, а ради неё. Завтра найдёт новый повод держать её при себе, под рукой, где сможет заслонить собой. Это всё, что у него осталось вместо права назвать её своей.

Дверь открывается без стука.

— Сядь, мальчик, – говорит Велвен. Голос у него непривычно твёрдый. – Сядь и послушай. Я молчал полтора года, потому что обещал тебе молчать. Сегодня я нарушу обещание, потому что ты наконец готов услышать. Мне есть что тебе сказать. И про неё, и про тебя, и про то, чего ты до сих пор не знаешь.

Каэн смотрит на разбитый кубок, на вино, стекающее по стене.

— Завтра, Велвен.

— Мальчик…

— Завтра. – Голос ровный, и эта ровность стоит ему всего, что в нём осталось. – Сегодня я не дотяну до конца твоего рассказа, не сломав ещё что-нибудь. Уйди.

Велвен уходит. Каэн остаётся один у окна, и где-то в темноте, в гостевом крыле его собственного дворца, спит живая женщина, которую он оставил у алтаря, чтобы спасти, и которую этим спасением едва не потерял навсегда.

Завтра он выслушает Велвена.

Сегодня он просто стоит и впервые за полтора года позволяет себе знать, что она жива.