Эпилог

Дракхар больше не молчит.

Семь лет назад я стояла у его запертых ворот, и чёрная гора не пускала меня, последнюю свою дочь, внутрь. Теперь в её залах горит огонь, по старым ходам ходят люди, на стенах снова вьётся двойная спираль, выложенная не пылью, а золотом, и гора гудит по утрам не от барьеров и ритуалов, а от детского смеха.

Я стою на верхней террасе, там, где когда-то расшибался о барьер чёрный дракон, и смотрю на восток, где встаёт солнце над снежной равниной. Метка на запястье тёплая и золотая. Через неё я чувствую Каэна внизу, во дворе, и в этом чувстве давно нет ни боли, ни замков, только ровное тепло, к которому я так и не привыкла до конца и, наверное, не привыкну никогда.

За эти семь лет он ни разу не решил за меня, что мне под силу. Ни разу. Бывало, его это едва не убивало, я чувствовала через бонд, как он сжимает зубы и молчит, когда хочет уберечь меня от чего-то и не смеет. Но он держит клятву, данную в тронном зале на колене. А я держу свою: что приму его выбор молчать, если он сначала спросит меня.

Мы научились. Двое Высших, двое упрямцев, привыкших решать за других, мы семь лет учились спрашивать друг друга. Это оказалось труднее любой битвы и стоило того больше всего на свете.

Снизу, со двора, доносится звонкое, нетерпеливое:

— Мама! Магистр сказал, сегодня! Сегодня уже можно!

~

Моей дочери шесть лет, и зовут её Эйра.

Она стоит посреди нижнего двора, тоненькая, чёрненькая, с серебряной нитью в волосах, которая у неё, в отличие от моей, была с рождения, и подпрыгивает от нетерпения. Рядом с ней, опираясь на палку, стоит Тордан, совсем седой теперь, совсем старый, но с теми же ясными серо-зелёными глазами. Он учил летать мою мать. Он учил летать меня. Сегодня он выведет в небо мою дочь.

— На восточный уступ, дитя, – говорит он Эйре тем же размеренным архаичным голосом. – Двенадцать раз сходила вниз твоя бабка, прежде чем поймала ветер. Не торопись. Спешка убивает молодого дракона прежде всякого врага.

— А мама с какого взлетела? – спрашивает Эйра.

— С тринадцатого, – говорю я, спускаясь во двор. – Как и твоя бабушка Эйра, в честь которой тебя назвали.

Каэн уже здесь, прислонился к колонне, и смотрит на дочь так, как смотрел когда-то на меня в небе над плацем, не дыша. Я подхожу и встаю рядом, и его рука находит мою сама, без слов.

Перед тем как Эйра встаёт на уступ, я опускаюсь перед ней на колено и достаю из кармана то, что носила с собой все эти годы. Тряпичную куклу с вытертым лицом.

— Её сшила моя мама, твоя бабушка, в одной далёкой обители, когда ждала меня, – говорю я. – Потом куклу берегла одна добрая женщина двадцать два года и отдала мне, когда я уходила в большой страшный мир. А теперь её сберегу не я. Её сбережёшь ты. Она летала со мной через половину мира и через мою гору. Пусть теперь полетает с тобой.

Эйра прижимает куклу к груди обеими руками, серьёзная, как умеют быть серьёзными только дети, и кивает.

Потом она встаёт на восточный уступ, зажмуривается и прыгает.

Маленькая чёрная драконица с серебряными крыльями срывается с уступа, нелепо, отчаянно машет, проседает, ловит ветер со второго удара сердца, не с тринадцатого, и идёт вверх, в утреннее небо над Дракхаром, и серебро её первого настоящего выдоха сыплется вниз сверкающей пылью на наши с Каэном запрокинутые лица.

Гора Вайрон смотрит, как в её небо поднимается новая дочь. И я понимаю, что давно сбилась со счёта, сколько раз летала сама за эти семь лет. Сотни. Тысячи. Небо больше не дар, который у меня могут отнять. Небо просто есть, моё, её, наше, и за этим тысячным небом будет ещё тысяча, и ещё.

~

Вечером в залах Дракхара тесно от своих.

Бренна, совсем сгорбленная, но тихая и прощённая, нянчит на коленях клубок шерсти и спицы. Лиза спорит о чём-то с Никодемом, который так и не отпустил Миру и которого Мира так и не отпустила. Эрик ан-Севрин, давний друг и добрый сосед с севера, поднимает кубок за маленькую летунью. У дальней стены, под двойной спиралью, горит лампада: там, в камне горы, лежит Силен, жрец Вайрон, который ждал пятнадцать лет, чтобы заслонить последнюю дочь клана собой. Эйра знает его имя. Она положила к лампаде первое перо, выпавшее из её крыла.

Велвен, древний и довольный, ловит меня у очага.

— Знаешь, девочка, – говорит он, и в глазах у него старая хитринка. – Я тридцать лет растил этого упрямого дракона. Тридцать лет ждал от него одного-единственного слова: "прости". А услышал его не я. Услышала ты, в тронном зале, при всём дворе. – Он качает головой и смеётся тихим шелестящим смехом. – Тридцать лет трудов, и вся награда чужой невестке. Цени, Альса. Цени, потому что больше он его не скажет, скупец, ему одного раза на всю жизнь хватило.

— Скажет, – говорю я. – Если будет за что. Я прослежу.

Каэн находит меня позже, когда гости разошлись, а Эйра уснула, не выпуская куклу из рук. Мы выходим вдвоём на верхнюю террасу, под чёрное небо в крупных северных звёздах. Метка горит ровным золотом на двоих.

— О чём ты думаешь, – спрашивает он.

Я думаю о женщине в свадебном платье, что стояла полтора десятка лет назад на холодном алтаре и звала голосом, который не услышал любящий. Я думаю, что прошла ради этой минуты через отвержение, через снег, через гору и через собственную гордость. И что не отдала бы из этого пути ни единого дня, потому что каждый из них привёл меня сюда: на мою гору, под моё небо, к человеку, который однажды отнял у меня всё и однажды встал на колено, чтобы вернуть.

— Думаю, что меня когда-то отвергли, – говорю я. – И что это было лучшее, что со мной случилось. Потому что та, кого тогда отвергли, не сумела бы удержать всё это. А та, что вернулась, сумела.

Он не отвечает словами. Он просто притягивает меня к себе, и мы стоим под северными звёздами, над спящей живой горой, двое Высших, две упрямые крови, наконец-то нашедшие своё небо.

И где-то внизу, в детской, маленькая Эйра во сне сжимает старую тряпичную куклу, которую сшила бабушка, которой она никогда не видела, но чьё имя теперь снова звучит в этих горах, живое.