Глава 23

Тронный зал Аравонна полон, как был полон в тот день, когда он сказал мне нет.

Те же высокие узкие окна, тот же охровый камень, тот же герб Драстаров над троном. Та же галерея, с которой полтора года назад на меня смотрела дочь канцлера в траурном чёрном. Только теперь в галерее пусто, потому что той дочери больше нет, и канцлера больше нет, и клана их больше нет.

И вхожу я в этот зал иначе, чем в прошлый раз.

Тогда меня вели в свадебном платье, дрожащую, с меткой, которой я не понимала. Сегодня я иду сама, в платье цвета зимнего неба, последняя Высшая Вайрон, госпожа Дракхара, и золото открыто горит в моих глазах, и весь двор расступается передо мной и склоняет головы. Те самые головы, что полтора года назад опустились, когда меня растаптывали, и не поднялись в мою защиту.

Я остановилась посреди зала, на том самом месте, где когда-то стояла у алтаря. И жду.

Совет в сборе. Двор в сборе. Тордан у колонны, Велвен рядом с ним, Бренна в кресле, Лиза, Мира, Никодем, Эрик. Все, кто видел, как я падала. Пусть теперь видят и остальное.

Каэн выходит на середину зала.

Без короны лорда-протектора. Без цепи. В простом чёрном, в каком был на Дракхаре. Он идёт ко мне через весь зал под взглядами всего двора, и я чувствую через бонд, чего ему это стоит, и не помогаю ему ни на волос.

А потом Высший дракон, лорд-протектор империи, тот, кто не преклонял колена ни перед кем, опускается передо мной на одно колено посреди тронного зала, при всём дворе.

По залу проходит вздох, какого эти стены не слышали никогда.

~

— Полтора года назад на этом месте я сказал тебе нет, – говорит Каэн.

Он говорит не тихо. Он говорит так, чтобы слышал весь зал, каждый, кто был тогда и опустил голову.

— Я солгал тебе и солгал двору. Я сказал, что твоя кровь не вынесет моей, что я отвергаю тебя из милости. Это была ложь. Правда вот какая, и пусть её услышат все, кого она касается.

Он поднимает голову и смотрит на меня снизу вверх, и золото его глаз не прячется больше ни за чем.

— Через два месяца после того алтаря я понял, что ты жива: метка тлела, а тлеет она только к живой истинной. И тогда же я узнал то, чего не знал у алтаря: что канцлер Виран и его клан пять веков выслеживают Вайрон, чтобы пить их кровь, и что отследить последнюю Вайрон они могут по одному – по живой истинной связи. По нашей с тобой связи. Заверши я Соединение или просто оставь связь открытой, и я привёл бы Орвида к тебе за неделю.

Зал молчит так, что слышно свечи.

— И я сделал единственное, что придумал. Я запечатал нашу связь плетением пятого уровня, своей рукой, против самого себя, на всю жизнь. Я объявил тебя мёртвой и отослал без имени, без золота, без следа, потому что и золото, и имя привели бы их к тебе. Я закрыл тебя так плотно, что тебя перестал узнавать даже двор, даже те, кто тебя знал. Я сделал тебя невидимой. И заплатил за это тем, что стал в твоих глазах и в глазах всех этих людей трусом и предателем, который бросил невесту у алтаря.

Он переводит дыхание, и впервые голос его дрожит.

— Я молчал полтора года и дал тебе верить, что ты слаба и недостойна, потому что одно твоё слово правды, один намёк, и Орвид нашёл бы тебя. Я выбрал твою ненависть вместо твоей смерти. Я думал, что это благородно. Теперь я знаю, что это было трусливо по-другому: я решил за тебя, какую боль тебе нести, и не спросил, согласна ли ты. Я не доверил тебе твою собственную судьбу. И это, Альса, а не алтарь, мой настоящий грех перед тобой.

Он опускает голову.

— Прости меня. Я люблю тебя с того первого утра. Я любил тебя каждый день из этих полутора лет, каждый день, что ты меня ненавидела. И если ты прогонишь меня сейчас, перед всеми, я приму это и не пошлю за тобой ни тени. Но я должен был сказать это сам. Здесь. Где отнял.

~

В зале тихо. Весь двор смотрит на меня. Совет смотрит на меня. И я понимаю с холодной ясностью, что эта тишина и есть та власть, которой у меня не было полтора года и которую он мне сейчас отдал, встав на колено: власть решать.

Я могла бы простить сразу. Бонд тянет меня к нему, и сердце тянет, и я знаю теперь, что он не лгал. Но я не для того прошла полнеба и собственную гору, чтобы упасть в его руки по первому покаянию, как падала бы прежняя Альса.

— Встань, – говорю я.

Он встаёт.

— Ты сказал правду, и сказал её там, где должно. – Голос мой ровен и слышен всему залу. – За это спасибо. Но услышь и ты меня, лорд Драстар, и пусть твой двор тоже слышит. Ты спас мне жизнь. И ты же отнял у меня полтора года, имя, веру в себя, и не спросил. Ты решил, что лучше знаешь, что я вынесу. В этом вы с Орвидом, как ни горько, схожи: вы оба распоряжались мной, не спрашивая.

Я вижу, как это его бьёт. Хорошо. Пусть.

— Я беру тебя, – говорю я, и зал ахает, но я ещё не закончила. – Беру не потому, что нас связала метка, которую ни ты, ни я не выбирали. И не в награду за то, что ты страдал: страдал ты по собственному решению. Я беру тебя потому, что так решаю я, Альса Вайрон, госпожа Дракхара, своей волей, впервые за всю эту историю своей собственной волей. И ставлю одно условие, одно-единственное, на всю нашу жизнь.

Я подхожу к нему вплотную, так, что между нами остаётся ладонь, как когда-то на тренировке.

— Никогда больше не решай за меня, что мне под силу вынести. Ни боль, ни правду, ни опасность. Решишь хоть раз – и я уйду, и пусть метка горит хоть золотом, хоть огнём. Ты понял меня, Каэн?

— Понял, – говорит он, и через бонд я чувствую, что это не покорность, а клятва. – Никогда больше. Клянусь небом.

— Тогда, – говорю я тихо, только ему, – можешь поцеловать свою истинную. На этот раз я смотрю на тебя.

~

Каэн

Он целует её посреди тронного зала, и весь двор, та самая тысяча голов, что полтора года назад опустилась в трусливом молчании, поднимается на ноги.

Каэн не слышит зала. Через бонд, открытый теперь до самого дна, он чувствует её всю: её гнев, ещё не остывший, её гордость, её силу, и под всем этим, наконец, её прощение, выстраданное, не дешёвое, отданное не из слабости, а с высоты. Метка на их сомкнутых запястьях горит одним золотом на двоих.

Полтора года он жил в тишине, которую сам себе устроил, и думал, что тишина и есть цена любви. Он ошибался. Цена любви оказалась тяжелее и проще разом: сказать правду и встать на колено, отдать той, кого любишь, власть тебя простить или прогнать, и принять любой её выбор.

Она выбрала его. Своей волей. И от этого её прощение стоит дороже всего, что он отдал, чтобы его заслужить.

Где-то у колонны старый Велвен утирает глаза и говорит Тордану что-то, отчего оба старика, прошедшие одну войну и потерявшие на ней всё, впервые за двадцать лет смеются.

Каэн отрывается от её губ ровно настолько, чтобы сказать ей одной, тихо, в открытую связь, без двора и без свидетелей:

— Я больше никогда не отниму у тебя небо.

— Знаю, – отвечает она. – Я тебе и не дам.