Глава 22

Я просыпаюсь в Аравонне через три дня, в чистых покоях гостевого крыла, и первое, что я чувствую, прежде чем открываю глаза, это его.

Метка на моём запястье больше не багровая. Она золотая, тёплая, живая, и через неё я теперь чувствую его всё время, на другом конце дворца: его усталость, его дозор у моей двери все три ночи, его страх за меня и его боль, которую он полтора года прятал даже от себя. Связь открыта до конца, и лгать она не умеет. Я лежу и впервые знаю то, чего он никогда мне не говорил вслух: что он любил меня всё это время. Что отверг, спасая. Что платил за это собой каждый день.

И всё равно я не готова его простить.

Потому что чувствовать его правду через бонд и услышать её из его уст, на коленях, перед всеми, кто видел, как он меня растоптал у алтаря, это две очень разные вещи. Первую он навязал мне связью, не спросив. Вторую я возьму сама, когда захочу и если захочу.

У постели сидит Тордан. Живой, осунувшийся, с перевязанной рукой, единственной.

— Силен? – спрашиваю я, хотя уже знаю.

— Он лёг в свою гору, дитя. – Голос у Тордана тяжёл. – Жрец Вайрон ждал пятнадцать лет, чтобы умереть, заслонив последнюю дочь клана. Он умер так, как хотел. Не отнимай у него этого скорбью.

За его плечом я вижу остальных. Велвена, который держит на коленях руку выздоравливающей Бренны. Лизу, прямую и собранную, со стопкой архивных свитков. Миру, зарёванную и счастливую, рядом с молодым архивариусом, которого она наконец перестала навещать "из-за карт". Эрика у окна.

Все, кто меня помнил, искал и не предал, в одной комнате. Тордан был прав тогда: я не одна.

~

Совет Высших собирается в имперском тронном зале на четвёртый день, и меня вводят туда не как кандидатку и не как гостью, а как обвинителя.

Лиза и Никодем выкладывают перед Советом то, что подняли из-под земли архива: четыре века переписанных хроник, а под ними подлинники. Пятьсот лет назад клан Виран ритуально убил наследников Вайрон, чтобы перелить себе их кровь. Пять веков они охотились на уцелевших. Запрещённые Пактом Тордосса симулякры, которыми они подделывали связи и запирали чужие. Письмо моей матери, написанное между моим рождением и ядом, с именами тех, кто стоял в снегу ущелья Тиран. И то, что видела сама гора Дракхар.

Лорд Маркион, старейший, читает всё это вслух, и с каждой страницей лица Высших в зале каменеют.

Орвид Виран мёртв, его накрыло пламенем в его же круге. Велиса мертва, её убил браслет, выкованный на крови, которую она пришла отнять. Защищать клан Виран некому, и оправдывать нечем. Совет выносит приговор почти в тишине: имя Виран вычеркнуто из списка клановов, земли отходят короне, а пять веков их лжи заносятся в хронику уже без переписывания.

А потом Маркион поворачивается ко мне.

— Альса, дочь Эйры, из клана Вайрон, – говорит он, и старый его голос разносится под сводами. – Дракхар открылся твоей крови. Источник признал тебя. Совет признаёт тебя последней Высшей Вайрон, госпожой Дракхара и всех его прав. Добро пожаловать домой, дитя. Мы слишком долго смотрели сквозь тебя.

"Слишком долго смотрели сквозь тебя". Он сам не знает, как точно сказал.

Потому что теперь весь зал смотрит на меня и видит. Видит ясно, впервые. И я читаю по их лицам, как складывается у них в головах то, что полтора года не складывалось: серебряная дочь Вайрон и та безымянная невеста, которую лорд-протектор отверг у алтаря, одно лицо. По залу идёт шёпот, и в нём уже не "кто она", а "как же мы не узнали". Морок, который держал меня невидимой, спал вместе с его плетением, и двор задним числом прозревает разом, как прозрел в своей горе Орвид.

Каэн стоит среди Совета. Он не сводит с меня глаз весь суд, и через открытый бонд я чувствую, как ему хочется подойти, и как он себе этого не позволяет.

Правильно делает.

~

После Совета он находит меня в галерее, один.

— Альса.

Моё имя из его уст больше не качает пол под ногами. Я оборачиваюсь и смотрю на него ровно. Он без короны лорда-протектора, в простом чёрном, и выглядит старше, чем полтора года назад, и усталее. Через бонд я чувствую всё, что он не говорит: раскаяние, надежду, страх, что опоздал.

— Я знаю, что ты чувствуешь меня теперь, – говорит он. – Связь открыта. Ты знаешь, что я не лгал, когда…

— Я знаю, что ты чувствуешь, – перебиваю я. – И что чувствовал. Бонд мне это сказал. Но бонд я не выбирала, лорд Драстар, как не выбирала метку. Его мне навязали, как навязали тебя на том алтаре. – Я делаю шаг к нему. – Полтора года ты решал за меня. Решал, что мне знать, что мне думать о себе, жива я для мира или мертва. Ты решил отвергнуть меня молча и молча беречь, не спросив, хочу ли я такой защиты ценой такой раны.

Он молчит. Он не оправдывается. Это в его пользу.

— Я слышу через связь, что ты меня любишь, – говорю я тише. – Допустим. Но связь любит за тебя. А я хочу услышать тебя самого. Не в галерее, наедине, где удобно. Я полтора года была твоей тайной, которую ты прятал по углам. Если ты хочешь меня теперь, ты возьмёшь меня не по углам.

— Чего ты хочешь, Альса. – Голос у него тихий.

— Того же зала, где ты сказал мне нет. – Я выдерживаю его взгляд. – Того же двора. При всех, кто видел, как ты от меня отвернулся. Ты отнял у меня моё имя и моё достоинство прилюдно. Прилюдно и вернёшь, если хватит духу. А там посмотрим.

Я разворачиваюсь и ухожу первой, как ухожу теперь всегда, и спиной чувствую и его взгляд, и его связь, и то, как в нём впервые за полтора года вместе со страхом поднимается что-то, чего он давно себе не позволял.

Решать буду я. Наконец-то решать буду я.