Глава 21

Каэн

Сорн встречает его в воздухе над двором, и Каэн сразу понимает, что проигрывает.

Чёрный дракон Виран древнее его, крупнее, тяжелее, и дрался он дольше, чем Каэн живёт на свете. Каэн быстрее и злее, но скорость не валит гору мышц и старой силы. Они сшибаются над залом Дракхара, рвут друг друга когтями, падают, расходятся, и с каждым заходом Каэн теряет больше, чем берёт. Кровь его капает на чёрные плиты двора.

Альса

Внизу, в зале, я рвусь к Камню.

Источник стоит в центре, на возвышении, тёмный гранёный кристалл в рост человека, и вокруг него Орвид чертит светящийся круг, замыкает ритуал. Между мной и Камнем встаёт Велиса. В руке у неё мой браслет, тот самый, и она бьёт им, как кистенём, и там, где золото касается воздуха, гаснет моё серебро. Симулякр глушит меня на расстоянии. Я отступаю.

Сбоку Тордан держит троих наёмников разом, один против троих, единственной рукой, и перстень с двойной спиралью горит на его пальце так, что наёмники щурятся и мажут. Он не сдаёт ни шагу.

А когда один из людей Орвида заходит мне за спину с клинком, между мной и сталью оказывается Силен.

Клинок входит ему в спину по рукоять. Силен не вскрикивает. Он оседает на меня, лёгкий, как сухой лист, и шепчет на старом наречии последнее, чего я почти не разбираю, кроме одного: "небо". Потом он перестаёт быть. Я держу его на руках посреди кровавого зала, и что-то во мне трескается пополам.

— Силен!

Орвид замыкает круг. Поднимает церемониальный нож.

— Довольно беготни, дочь Эйры, – говорит он ровно, дипломатично, как говорил всегда. – Твоя кровь откроет Камень. А Камень примет твою смерть. Не я начал эту вражду пять веков назад. Я лишь её заканчиваю.

Я теряю силы. Кровь течёт у меня из плеча, из рассечённой брови, по плитам, к самому кругу. Браслет Велисы глушит меня, Силен мёртв, и я впервые думаю, что, может быть, всё.

~

Каэн

Он видит это сверху. Видит её на коленях посреди зала, в крови, видит мёртвого старика у её ног, видит, как её кровь подбирается к ритуальному кругу Орвида. Видит, что она вот-вот проиграет, а он, в небе, не успевает, потому что Сорн крупнее и старше и не пускает его вниз.

И Каэн понимает единственное, что может её спасти.

Древняя ипостась. Та форма, что втрое больше обычной, белое золотое пламя, сила, перед которой Сорн ничто. Её не вызвать волей. Она раскрывается только через завершённое истинное Соединение, через полную, открытую связь двух Высших.

А его связь восемь месяцев назад он сам запер на пять колец. Своей рукой. Чтобы спрятать её ото всех. Плетение держит до сих пор. Сними он его – и Орвид увидит бонд, и весь мир увидит, кто она, и рухнет вся защита, которую он выстроил ценой полутора лет и её ненависти.

Каэн смотрит вниз, на неё, в крови, и перестаёт считать цену.

Он срывает плетение.

Это не пальцы и не заклинание. Это решение всем существом, всем тем, что он держал на замке полтора года: я больше тебя не прячу. Пусть видят. Пусть знают. Пусть приходят. Я выбираю тебя живой и видимой над тобой мёртвой и спрятанной.

Пять серебряных колец на его запястье лопаются разом, как стекло под молотом.

И мир рушится внутрь.

Метка вспыхивает в полную силу впервые за восемь месяцев, бонд распахивается между ними на всю длину, без глушилок, без лжи, без стен. И вместе с плетением с неё спадает ещё одно, то, чего он сам не сознавал до конца: морок неузнавания, который держала та же печать. Та вуаль, под которой целый двор полтора года смотрел сквозь неё и не видел. Она спадает, и Альса там, внизу, делается видимой, такой, какая есть, для всех глаз разом.

Он зовёт её через открытый бонд. Впервые за полтора года искренне, без замков, всем собой.

Альса

Я слышу его.

Сквозь браслет, сквозь кровь, сквозь глушилку Велисы, сквозь смерть Силена у моих ног – я слышу его в себе, как не слышала никогда, в полный голос, и связь между нами горит открыто, на весь Дракхар, на весь мир.

“Ты вынесешь?” – спрашивает он. Не словами. Всем собой.

И что-то во мне, что полтора года считало себя слабым, недостойным, той, чья кровь не снесёт его, – встаёт во весь рост и хохочет.

“Я дракон, идиот”, – отвечаю я ему через бонд. ЛЕТИ.

~

Я срываю с запястья глушащий браслет, который без воли Велисы больше меня не держит, и кладу окровавленную ладонь прямо на Камень Источник.

И Камень меня узнаёт.

Серебряная пыль вспыхивает по всему залу разом, поднимается от пола, от стен, из самого воздуха Дракхара, сверкающая, живая, и оседает на меня, признавая последнюю кровь Вайрон. Глаза мои наконец загораются полным золотом, открыто, для всех, и теперь весь зал видит то, что пряталось полтора года: я Высшая. Высшая Вайрон, живая, в сердце своей горы.

Бонд между мной и Каэном завершается без алтаря, без свидетелей, без церемоний. Через волю. Через кровь. Через два слова, сказанных в небе и в камне. Союз двух Высших, первый за полтора века.

Каэн

И Каэн чувствует, как внутри него разворачивается то, что спало в крови Драстаров поколениями.

Древняя ипостась поднимается из самой глубины, и его рвёт вширь и ввысь, втрое против обычного, чёрное с золотом, древнее самого Дракхара. Сорн под ним вдруг делается мелким, как ящерица. Каэн раскрывает пасть, и из неё идёт не огонь даже, а белое золотое пламя, дыхание Высшего в полной силе.

Сорн обугливается за полсекунды.

Внизу Велиса вскидывает руку с браслетом, чтобы ударить ещё раз, и браслет, выкованный на крови Вайрон, не выносит хлынувшей по залу настоящей силы Вайрон и детонирует на её собственной руке. Её крик тонет в гуле горы. Орвид, в центре своего разомкнутого круга, поднимает голову к небу, и впервые за всю книгу на его лице нет ни дипломатии, ни сожаления, а есть только запоздалое, оглушительное понимание: добыча, которую он искал пять веков и полтора года, всё это время ходила у него под носом, спрятанная рукой того, кого он сам считал орудием. Его накрывает золотым пламенем Каэна.

~

Альса

Сила уходит из меня вместе с кровью. Зал кренится, серебряная пыль медленно опускается, и я оседаю на холодные плиты рядом с Силеном.

Перед тем как темнота смыкается, у меня в голове звучат последние слова материнского письма, те, что я перечитывала каждую ночь после Бренны: "Не позволяй им забрать небо".

Я не позволила, мама.

~

Каэн

Древняя ипостась оседает в нём так же стремительно, как поднялась. Каэн падает с неба в разорённый зал, оборачивается человеком на лету и приземляется на колени рядом с ней, голый, окровавленный, дымящийся, без короны, без цепи лорда-протектора, без всего, чем был полтора года.

Просто мужчина над раненой женщиной.

Он поднимает её на руки. Она почти ничего не весит. На её правом запястье, там, где полтора года тлела багровая метка отвергнутой, проступает новая. Золотая. Завершённая. Метка истинной, принятой до конца.

Он прижимается губами к её виску, и говорит то слово, которого не произносил ни разу за всю свою жизнь, ни перед Советом, ни перед матерью, ни перед самим собой.

— Прости, – шепчет Каэн. – За всё. За алтарь, за молчание, за полтора года. Прости меня.

Гора над ними гудит и затихает. Где-то в проёме ворот стоит Тордан, один, живой, опустив окровавленный клинок, и смотрит на них двоих, на дочь Эйры в руках Высшего дракона, и старое лицо его мокро.