Глава 6.

Полнолуние через четыре дня.

Я знаю это по полоске лунного света на стене кельи: каждую ночь она шире на палец, каждую ночь чуть ярче. Луна в горах живёт иначе, чем в столице. В Аравонне она тусклая, размытая дымом из тысячи труб, здесь – резкая, чистая, как монета, выкованная только что. Через четыре ночи будет полная.

Через четыре ночи я открою шкатулку.

Я хожу с этим знанием, как с горячим углём в кармане. На утренней молитве, на коленях, на холодном полу часовни, я думаю о шкатулке. На завтраке, разламывая хлеб, я думаю о шкатулке. В саду, копая мёрзлую землю под яблоней, которую Силен приказал укрыть до зимы, я думаю о шкатулке.

Тело помнит её вес. Маленькая, деревянная, с потемневшей латунной застёжкой. Я подержала её один раз в той тайной комнате, четыре ночи назад. Прижала к щеке. Она пахла зимними розами, как письмо, как медальон, как всё, что осталось от матери. И была тяжёлой, тяжелее, чем должна быть деревянная коробочка размером с ладонь. Внутри что-то небольшое и плотное, что я не могла разобрать на ощупь.

"Не открывай до полнолуния."

Я считаю ночи.

В первую из них мне снится Аравонн.

Я смотрю на город сверху, словно стою на высоком парапете, и крыши тысячи домов внизу горят в осеннем закате медью и охрой. Я узнаю это место сразу. Это парадный балкон Драстар-холда, тот, на котором мы с Каэном стояли в день нашей свадьбы, принимали поздравления, и я улыбалась так, что болели щёки.

Сейчас на балконе двое.

Каэн стоит у перил, в чёрном камзоле, с серебряным шитьём на плечах. Я узнаю его силуэт прежде, чем разум успевает дать имя: широкие плечи, выправка офицера, рука у поясницы. Он смотрит в город.

Рядом с ним стоит женщина.

В чёрном платье, с белым воротничком. Высокая, изящная, с рыжевато-золотыми волосами, заплетёнными в сложную косу. Её рука лежит на перилах рядом с его рукой, близко, очень близко. Так стоят те, кто привык быть рядом, кому касание уже не нужно для близости.

Велиса Виран.

Она что-то говорит ему. Я не слышу слов, я слишком далеко, я где-то вне сна, наблюдаю с высоты. Каэн поворачивает к ней голову. Слушает. Просто кивает.

Велиса улыбается. Маленькой, удовлетворённой улыбкой женщины, которая получила то, чего хотела, и теперь обустраивается. Её пальцы передвигаются по перилам на полдюйма и касаются его руки.

Он руки не убирает.

Я просыпаюсь в темноте. Запястье горит.

Метка вспыхивает на одно мгновение, тонко, на полное дыхание. Я приподнимаюсь, поворачиваю руку к лунному свету. Багровая полоска под кожей вспыхнула и тут же гаснет, словно кто-то с другой стороны прижал ладонь к угольку. Дальше ровная, тёмная немота.

Стены гасят. Или он гасит. Уже не разобрать, где одно кончается, а где начинается другое.

Я лежу в темноте и смотрю в потолок, и понимаю с холодной ясностью, какая бывает только перед рассветом: это правда. Это произошло. Велиса вошла в дом.

Утром в саду Силен смотрит на меня дольше обычного. Я знаю, что он видит: круги под глазами, дрожащие пальцы, прядь, которую я наматываю на палец без перерыва. Он не спрашивает. Тихо подвигает мне ближе к ногам корзину с гниющими яблоками, чтобы я перебирала их сидя. Маленькая забота, без слов. В горле у меня тесно так, что больно глотать.

Я перебираю яблоки. Хорошие в одну корзину, плохие в другую. Мозоли на ладонях твёрдые, как мелкие камешки. Ногти короткие, обломанные. Пальцы стали грубыми, тёмными, в трещинах. Я смотрю на них и вспоминаю его руки, узкие, длинные, с тонкими костяшками. Он застёгивал мне браслет одним движением: указательный палец под перемычку, большой прижимает замочек. Я учила его несколько недель молча, не говоря, как мне удобно, и однажды утром он сделал ровно так, как я хотела. И больше никогда не делал иначе.

Сейчас он застёгивает чужие браслеты. Я знаю это. Я видела вчерашней ночью.

Гнилое яблоко лопается у меня в пальцах. Тёмный сок течёт по запястью, и я смотрю, как он смешивается с серой пылью на моей коже.

Силен подходит. Молча протягивает мне тряпку. Молча уходит к компостной куче с моей корзиной плохих.

Я вытираю руку.

Во вторую ночь я зову его.

Я стою на чёрной равнине, без неба, без луны, и от меня во все стороны тянется тонкая багровая нить. Я знаю, что одна из этих нитей идёт к нему. Я знаю, что если я нажму на неё с моей стороны, на той стороне он почувствует.

Я нажимаю.

— Каэн, — говорю в темноту.

Темнота молчит.

— Каэн. Я здесь.

Темнота молчит.

— Каэн, ты слышишь меня?

Темнота молчит.

Я стою и зову, и зову, и нить тянется, и никогда не возвращается. На той стороне пусто. На той стороне дверь закрыта так плотно, что мой голос разбивается о неё, как капля о камень.

Я просыпаюсь с холодным потом во всём теле и с привкусом железа на языке. Я уже не плачу по таким поводам. Я лежу на спине и смотрю в темноту, и в груди у меня что-то медленно остывает, словно угли, на которые перестали подбрасывать дров.

В третью ночь я вижу его спящим.

Большая кровать, чёрные простыни, тёмное дерево балдахина. Эту комнату я не узнаю. Меняли мебель, всё другое. Каэн лежит на спине, голый по пояс, и его грудь поднимается и опускается медленно, ровно. Он спит без сновидений, я это чувствую, и в его покое есть что-то ужасное, потому что для него мир уже устроен.

Рядом с ним, на другой стороне кровати, простыни смяты. Подушка вдавлена. Тонкий длинный волос, рыжевато-золотой, лежит на белой наволочке.

Кто-то здесь был. И, скорее всего, скоро вернётся.

Я стою у изножия кровати и смотрю на Каэна, и метка моя на запястье горит, тянется к нему, как ребёнок тянется к матери. Он не двигается. Не морщится. Не открывает глаза. На его собственной метке тонкое серебряное плетение, я вижу его впервые так ясно: пять колец, переплетённых между собой, как замок на двери, которую никто не должен открыть изнутри.

Замок поставил он сам.

Я понимаю это с такой же определённостью, с какой человек узнаёт почерк отца на письме.

— Каэн, — шепчу я, и шёпот мой беззвучный, потому что меня в этом сне нет, я только взгляд, только глаза, только присутствие. — Каэн, ты сам себя запер.

Он спит дальше.

Я просыпаюсь. На этот раз без жара, без всплеска метки. Просто открываю глаза в темноте и лежу. Что-то во мне закрылось этой ночью. Аккуратно встало на место и щёлкнуло, как замок. Я больше не буду звать его в снах. Я больше не буду тянуться через метку. Я больше не буду надеяться на ответ.

Я буду делать другое.

К четвёртой ночи я понимаю: больше не выдержу. Тело гудит весь день, как натянутая струна. Кожа на лопатке горит постоянно, ровным жаром, словно туда положили медную монету и не убирают. Слух обострился: я слышу мышей в подвале аббатства, шелест перьев голубя на крыше часовни, скрип кожаного ремня настоятельницы из коридора в трёх этажах надо мной. Запахи стали резкими, как лезвия. Хлеб пахнет так сильно, что отбивает аппетит. Воск свечи пахнет, как раскалённое железо. Силен пахнет землёй, сухой травой и чем-то ещё, тонким, древним, чему я только сейчас нахожу название.

Драконом.

В нём есть драконья кровь. Старая, разбавленная, дальняя. Но есть.

Я узнаю это, потому что узнаю саму себя.

Перед закатом я иду в скрипторий. Послушницы разошлись, дверь открыта, свечи догорают. Я отодвигаю занавеску, открываю дверь в тайную комнату, вхожу. Шкатулка стоит на нижней полке, там, где я её оставила. Я беру её обеими руками. Она тёплая. Раньше была холодной, дерево, латунь, а теперь тёплая, как живое существо, как птица, которую держишь в ладонях.

Прячу под платье, прижимаю к животу. Возвращаюсь в келью.

Луна за окном почти полная. Через несколько часов она поднимется в зенит, и тогда. Тогда.

Я сажусь на пол спиной к двери. Шкатулка на коленях. Я не открываю её. Жду. Жду, пока поднимется луна. Жду, пока кровь во мне дойдёт до точки, после которой нет дороги назад.

Жар в лопатке нарастает. Мышцы сводит, тонко, как от долгого холода. Зубы стучат. Кожа на руках покрывается мурашками, и волосы на затылке встают дыбом, как у зверя, который чует другого зверя.

Я понимаю с предельной ясностью: я не выживу здесь. Стены аббатства гасят бонд, но они не выдержат того, что сейчас выходит из меня. Они либо лопнут, либо лопну я.

Мне нужно в лес.

Я ухожу из кельи босой.

Сапоги мешали бы. В сапогах слышен каждый шаг, в сапогах нога не чувствует пола, а мне сейчас нужно чувствовать всё. Платье серое, шерстяное, надеваю его поверх ночной рубашки. Шкатулка под рукой, прижата к рёбрам. Медальон на шее горячий.

Коридор спит. Магические светильники над дверями спущены на самый низкий накал, тусклые, как угли в остывшем камине. Я иду вдоль стены, той же боковой походкой, какой ходила по Драстар-холду. Шесть месяцев брака научили меня двигаться так, чтобы не встречать никого. Сейчас это умение пригождается снова.

Лестница. Кухонный двор. Прачечная. Боковая калитка, та, через которую возят дрова с зимней рубки. Узкая, кованая, с цепной щеколдой.

Силен стоит у калитки.

Он не оборачивается, когда я выхожу. Просто отодвигает щеколду, и калитка открывается беззвучно, словно петли смазывали этой ночью. Он отступает в сторону, пропуская меня вперёд. На нём старый плащ, серый, в нём он сливается с камнем стены. В одной руке у него фонарь без огня. В другой длинный посох.

— Силен, – шепчу я. Первое слово за несколько недель. Голос мой звучит чужим, хриплым.

Он подносит палец к губам. Качает головой.

И идёт за мной в лес.

Тропа узкая, я не знаю её, но Силен ведёт. Когда я останавливаюсь у развилки, он берёт меня за рукав и тянет правее, к двум камням, между которыми проход почти не виден в темноте. Когда я цепляюсь подолом за корягу, он наклоняется и освобождает ткань одним движением. Когда я почти оступаюсь на скользком корне, его рука уже там, у моего локтя, придерживает, отпускает.

Лес шумит. Не как столичный парк, аккуратно, гравийно, с шорохом подстриженных кустов. Этот лес шумит многослойно, тяжело: ветер в верхушках сосен, шорох опавшей хвои под ногами, треск веток, крики ночных птиц, далёкое уханье филина. И ещё что-то, низкое, басовое, чего я раньше не слышала. Как будто горы дышат.

Может быть, они и дышат. Я больше ничему не удивлюсь.

Луна выползает из-за хребта, полная, большая, серебряная, как монета, как чешуя, как имя моего рода. Она поднимается медленно, я чувствую её движение нутром.

Жар в лопатке становится невыносимым. Я останавливаюсь, прижимаюсь спиной к стволу сосны. Кора холодная, шершавая, и я тру плечом туда-сюда, словно зверь в попытке унять зуд. Силен ждёт в трёх шагах. Не подходит. Смотрит.

— Скоро, – шепчу я. – Уже скоро.

Он кивает.

Мы выходим на поляну. Круглая, не больше двух десятков шагов в поперечнике, окружённая старыми соснами и серыми валунами в человеческий рост. В центре поляны ровный плоский камень, как стол. На нём ничего. Но место помнит: я чувствую это. Здесь стояли до меня десятки таких же драконов и дракониц, чьё время пришло.

Я не понимаю, откуда мне это известно, но какая-то невидимая рука ведёт меня дальше.

Силен останавливается на краю поляны. Втыкает посох в землю. И опускается на колено, медленно, с тихим стоном старых костей. Голова склонена. Старик в сером плаще, с белой бородой, на коленях посреди ночного леса под луной. Я смотрю на него и не могу выдавить из себя ни слова.

Он ждал всё это время.

Я ступаю на поляну, иду к центральному камню и кладу шкатулку.

Луна стоит над поляной. Серебро льётся сверху, я чувствую его на коже, как воду, как пыль из моего сна. Зубы стучат. Дыхание короткое, рваное.

Я открываю шкатулку.

Внутри, на бархате цвета запёкшейся крови, лежит флакон. Маленький, тонкого стекла, с серебряным горлышком на цепочке. Внутри тёмная капля размером с ноготь, неподвижная, словно застывшая смола. Под флаконом сложенная вчетверо записка.

Я разворачиваю.

Почерк матери, тот же, что в дневнике. Три строки.

"Раздави на ладони. Скажи имя, которое рвётся из глубины души. А затем лети."

Я беру флакон. Он лёгкий, ничтожный, кажется, дунешь и улетит. Сжимаю в кулаке.

Стекло хрустит. Негромко, как ореховая скорлупа. Острые осколки вонзаются в кожу, и я чувствую боль, но она такая тонкая, далёкая, словно это происходит с кем-то другим. Кровь матери, тёмная, густая, выползает из-под моих пальцев. И моя кровь, светлее, горячее, спешит ей навстречу.

Они встречаются на ладони. Сливаются.

Я смотрю, как две крови становятся одной. И где-то внутри меня, чуть ниже груди, что-то открывает глаза.

Имя.

Я хочу сказать "Альса Вайрон". Я готовила его весь вечер, шептала про себя, складывала на языке, как монету. Но из меня вырывается другое.

Имя, которое я назвала, бьётся внутри, как второе сердце.

Каэн.

Моё тело меняется, появляются крылья и могучие лапы, которые позволяют подняться в воздух и сделать большой круг над лесом. Наконец, поворачиваю голову на юг. Туда, где Аравонн. Туда, где должен быть он.

Из меня вырывается рёв.

Длинный, протяжный, низкий, на ноте, которой нет в человеческом голосе. Он уходит на юг, через горы, через равнины, через триста вёрст ночного воздуха.

И возвращается ко мне пустой.

Ни ответа, ни отзвука, ни шёпота через метку. Только мой собственный голос, отражённый от далёкой скалы, угасающий в темноте.

Я зову ещё раз. Тише. На пробу.

Тишина.

Я зову в третий раз. Совсем коротко, без рёва, одной мыслью, одним толчком метки в его сторону.

Тишина.

Под моей чешуёй что-то сжимается. Я понимаю с холодной ясностью, какой бывает только у зверя: он услышал. И отвернулся.

Где-то там, далеко на юге, человек, чьё имя я произнесла, выбрал не слышать. Закрыл метку, заглушил нашу тонкую, ещё живую связь. Сделал так, чтобы мой голос утонул в пустоте.

Я звала, но никто так и не откликнулся.

Я опускаю голову. Холодный воздух обжигает грудь, и серебряное дыхание выходит из меня само, без зова, длинной полосой, заливающей вершины Серого хребта изморозью. Луна стоит над хребтом, ровная, спокойная, безразличная.

Я разворачиваюсь. Лечу обратно к поляне и опускаюсь на влажную, мягкую землю уже свнова в образе девушки.

Казалось, я только что обрела того, кто никогда от меня не отвернётся.

Но на душе была пустота.

***

Малый Совет собирается в Янтарном зале.

Стены забраны янтарными панелями старой имперской работы, и солнце через них падает на пол медными пятнами, словно расплавленный мёд. Стол длинный, овальный, из чёрного дерева. Восемь кресел, восемь Высших. На дальнем торце резной герб империи, золотой двуглавый дракон, держащий весы в когтях. Канцлер Орвид Виран сидит под этим гербом, как под собственным портретом.

Каэн заходит последним.

Он специально опоздал на три минуты, ровно столько, чтобы это было замечено, но не объявлено грубостью. На нём чёрный камзол с серебряным шитьём, перстень главы Дома, перчатки. Левая рука прижата к боку. Под рукавом, под перчаткой, под плетением пятого уровня, метка молчит со вчерашнего дня. С тех пор, как он сам поставил замок.

— Лорд Драстар, – Орвид встаёт и слегка наклоняет голову. – Мы рады вашему появлению. Хоть и в столь тяжёлых обстоятельствах.

— Канцлер.

Каэн садится в своё кресло, третье слева. Велвен напротив, лицо непроницаемое, мягкие черты застыли в маску. Только цепочка записной книжки висит у него неподвижно, и это говорит больше любых слов.

Велиса сидит у дальней стены, на гостевом стуле. В чёрном платье, с белым воротничком, с заплаканными глазами в идеальной дозе. Когда Каэн смотрит на неё, она опускает взгляд.

— Господа, – начинает Орвид, и Каэн отворачивается. – Все вы знаете о трагической вести. Леди Альса, бывшая наречённая нашего уважаемого коллеги, скончалась две луны назад. Документы заверены имперской канцелярией. Скорбь Дома Драстар – наша общая скорбь.

Гул соглашения. Кто-то из Высших кашляет в кулак.

— Однако, – Орвид складывает пальцы домиком, и кольца на них блестят в янтарном свете, – стабильность Высших Домов требует от нас взгляда вперёд. Дом Драстар без наследника. Северная граница без сильного бонда главы Дома. Серый хребет беспокоен, до нас доходят слухи о тенях в небе. Время скорби не должно становиться временем слабости.

— Что предлагает канцлер?

— Совет видит выход в новом союзе. Моя дочь, леди Велиса, была подругой покойной леди Альсы. Она всё ещё искренне скорбит, но согласна принять эту честь. Бонд с Домом Драстар укрепит и Совет, и северные земли, и саму корону. Император этот союз благословит, это уже согласовано.

Каэн молчит. Орвид смотрит на него прямо и спокойно.

— Мы должны выдержать положенный срок траура, – говорит Каэн.

— Срок траура, безусловно, – Орвид наклоняет голову. – Однако имперский указ требует ответа от Дома в течение текущей луны. А значит, ответ должен быть уже завтра.

В зале повисает короткая тишина.

— Две недели, – возражает Каэн. – Сорок дней по обычаю клана Линар для бывшей наречённой. Но я согласен сократить срок до дюжины дней.

Восемь Высших застывают. Велиса у стены поднимает взгляд, едва заметно. Дядя закрывает глаза.

— Две недели, – повторяет Орвид с удовлетворением. – Лорд Драстар, ваша готовность к долгу делает честь Совету. Назначим дату церемонии.

— Восьмое число второго осеннего месяца, – отвечает Каэн, не дожидаясь предложения. – Двенадцать дней, начиная с сегодняшнего.

Орвид выдерживает паузу, потом коротко кивает:

— Согласовано.

Записная книжка Велвена качается на цепочке.

— Совет, – Орвид поднимает руку, – рассмотрим утверждение.

Семь голосов за. Один воздержался – это Велвен.

Орвид этого не заметил, а Каэн одаривает дядю долгим внимательным взглядом.

— Принято, – говорит канцлер. – Лорд Драстар, благодарю. Малый Совет распущен.

Каэн встаёт и поворачивается к двери.

У выхода его догоняет Велиса.

— Любимый. – Она протягивает руку, словно ища его пальцев. Голос у неё тихий, для тех, кто стоит рядом, и в нём ровно столько скорби, сколько требует приличие. – Спасибо, что не оставил меня одну в эти дни.

Каэн берёт её ладонь и подносит к губам. Поцелуй короткий, формальный, на глазах у выходящих Высших. Велиса вздрагивает едва заметно и улыбается одними уголками рта.

Лорд Орфак обходит их и смотрит, не скрывая удивления. Двое других обмениваются взглядами, но молчат.

— Я провожу леди Виран в её покои, – говорит Каэн. – Это мой долг.

Каэн кивает Велвену и выходит. Велиса идёт рядом, и складки её чёрного платья тянутся следом по мраморному полу.

В коридоре они идут молча. Велиса не нарушает тишины, ждёт. Это её умение, одно из лучших. Каэн ведёт её через галерею в южное крыло, где у Виран отведены гостевые покои на время Малых Соборов.

У дверей он останавливается.

— Велиса.

— Да? – её ресницы, чуть дрожа, поднимаются.

— Через двенадцать дней я должен надеть тебе фамильное кольцо. Но я хочу, чтобы оно уже сегодня было на тебе.

Она смотрит на него. Лицо у неё спокойное, как у игрока, который не выдаёт хорошей карты на руках, но в зелёных глазах вспыхивает какой-то огонь.

— Каэн…

— Не сейчас, – он отступает на шаг. – Зайди ко мне в кабинет через час. Одна, без сопровождения, и я отдам тебе кольцо. Запомни: это первый жест нового бонда, и я хочу, чтобы о нём узнало достаточно людей до самой церемонии.

— Я поняла.

— Хорошо.

Он поворачивается и уходит, и шаги его гулко раздаются в переходе долго после того, как он сворачивает за угол.

Велиса остаётся у двери. Она прикрывает рот рукой и улыбается как женщина, которая получила то, чего хотела, и которая прекрасно понимает, что только что произошло.

В своём кабинете Каэн открывает третий ящик стола. Под бумагами лежит чёрная бархатная шкатулка, маленькая, плотная, тяжёлая. Он берёт её и кладёт на столешницу, не открывая, и долго смотрит на её замок.

Метка под рукавом тлеет под плетением почти неощутимо.

Стук в дверь. Велвен заходит без приглашения.

— Что ты делаешь, мальчик? Что ты задумал?

— Готовлю кольцо для Велисы.

— Ты сошёл с ума.

— Я выполняю свой долг. – Каэн садится за стол. – Через двенадцать дней церемония. Сегодня нужен жест, который Орвид увидит и оценит. Я даю ему этот жест.

— Это кольцо твоей матери. – Велвен подходит ближе. Голос у него низкий, сдержанный. – Той, которой ты обещал на крови. Ты собираешься надеть его на ту, кого она бы не приняла в дом.

— Матери больше нет. Альсы– тоже. У меня осталась Велиса.

— Каэн.

— Велвен. – Каэн поднимает на него взгляд. – Я не передумаю. Если ты будешь стоять между мной и Орвидом, только всё усугубишь. Иди в свои покои и не появляйся сегодня у меня на глазах.

Велвен смотрит на него долго. Морщины на его лице углубляются, когда брови хмуро сходятся к переносице.

Потом он молча выходит.

Каэн остаётся один. Сидит, не двигаясь, и смотрит на чёрную шкатулку перед ним.

И в этот момент удар.

Не в грудь. Глубже: под рёбра, в место, которое было закрытым со вчерашнего дня, и которое сейчас рвёт изнутри так, что плетение пятого уровня дрожит, как тонкое стекло под молотом. Бокал на краю стола опрокидывается, и вино растекается тёмным пятном по дереву.

Каэн встаёт, прижав одну руку к груди. Сквозь рукав, сквозь чёрную ткань, сквозь плетение пробивается тонкая струна серебряного света.

В голове рёв. Длинный, протяжный, низкий.

Он не слышит, скорее чувствует, как древняя сила призывает его по имени.

— Каэн.

Он опускается в кресло и складывает руки на столе перед шкатулкой. Дышит ровно, считая вдохи. Плетение достаточно сильное, и оно сдерживает удар: серебро в метке тускнеет постепенно, не сразу.

Где бы Альса ни была, она далеко, и удар ослабевает по мере того, как импульс трансформации спадает. Через минуту, может две, метка возвращается в тлеющую немоту.

Каэн открывает чёрную шкатулку.

Внутри, на тёмном бархате, лежит кольцо. Серебряное, с лунным камнем размером с ноготь, в который вписан герб Драстара – белый дракон, расправивший крылья. Каэн надел его на палец Альсы в день помолвки. Снял с её руки на алтаре, когда произнёс отречение. Положил сюда, в этот ящик, чтобы больше не доставать.

Но теперь он вынужден сделать то, на что раньше бы не пошёл ни за что.

Серебро холодное. Лунный камень в нём мерцает изнутри, как угасающий уголь. Каэн смотрит на него и думает только об одном: на пальце Велисы оно будет смотреться убедительно. Орвиду этого хватит. На время хватит.

Где-то на севере, в горах, существо с серебряным дыханием опустится на свою поляну с пустыми крыльями и не услышит ничего в ответ.

Так и должно быть.

Стук в дверь. Тихий, деликатный, женской рукой.

Каэн закрывает шкатулку и перекладывает её на середину стола.

— Войдите.

***

Я возвращаюсь на рассвете.

Полёт долог. Часов в нём нет, есть только воздух, и хребет под крылом, и луна, провожающая меня до второго перевала. Я нахожу поляну сама. Что-то внутри знает дорогу, словно птица, которая летит на юг. Опускаюсь медленно, неуклюже, едва не задеваю верхушку сосны. Сажусь.

Силен на коленях, там же, где я оставила его. Старик в сером плаще, лицо запрокинуто, борода в инее от моего серебряного дыхания.

И начинается обратная дорога.

Тело снова меняется, уменьшаясь в размерах. Голос снова становится тихим, женским, чуть хриплым от тяжёлого дыхания. Чешуя сходит, как с кипящего молока пена. Кожа возвращается. Холодная, обнажённая.

Я падаю на колени и локти, лицом в траву.

Трава холодная, мокрая, с инеем. Кровь из моей ладони, той, в которую я вонзила стекло несколько часов назад, всё ещё медленно течёт, тёмная, как смола. Я лежу и не могу пошевелиться. Тело словно принадлежит кому-то ещё, и я только смотрю изнутри этого тела, как пар поднимается от моей кожи в холодный осенний воздух.

В моей голове ещё стоит тишина, которая пришла после рёва. Та тишина, которая вернула мне зов, словно эхо, отразившееся от гор. Я отчётливо слышу её в глубине. Теперь я знаю и помню: я звала, но на зов никто не откликнулся.

Хорошо.

По крайней мере, теперь мне нечего ждать. Последняя надежда потухла.

Шаги. Тихие, осторожные, шаркающие. Запах земли и сухой травы.

Силен опускается рядом со мной на одно колено. В руках у него моё платье, шерстяное, серое, и плащ, и фонарь, который теперь горит. Он не смотрит мне в лицо. Кладёт плащ мне на плечи, расправляет, прикрывает. Помогает сесть. Помогает встать на колени. Не торопит.

— Силен, – шепчу я. Горло саднит, словно я кричала всю ночь.

Он качает головой. Прижимает палец к губам. Подаёт мне платье.

Я надеваю его поверх голой кожи. Шерсть колется, но греет. Силен берёт мою раненую руку, ту, на которой кровь, разворачивает чистую полотняную ленту и обматывает ладонь, аккуратно, плотно, будто делал это уже тысячу раз. А ведь лента у него была заготовлена. Он знал, что так будет.

Он впервые за всё утро поднимает глаза. И впервые за все месяцы я вижу его улыбку. Маленькая, кривая, она открывает щербину на месте отсутствующего зуба и углубляет шрам. Мне остаётся только гадать, через что он прошёл за свою долгую жизнь.

Мы идём обратно. Я опираюсь на его руку, и он позволяет, не пряча своей сухой узловатой кисти. Лес уже не страшный, теперь я будто являюсь его частью. Птицы не умолкают, когда мы проходим, но я чувствую, как они смотрят с веток, с почтением, с лёгким страхом, с каким-то особым уважением.

Боковая калитка приоткрыта. Аббатство ещё спит, или делает вид, что спит. Мы проходим тем же путём, что я уходила: прачечная, кухонный двор, лестница, коридор третьего этажа. У двери в мою келью Силен останавливается. Не входит. Только смотрит на меня долго, серьёзно, и в его бесцветных глазах, кажется, стоят слёзы.

— Спи, – хрипло говорит он. Голос у него низкий, надтреснутый, словно он давно им не пользовался. – Спи, дочь Эйры. До полудня тебя не тронут.

Я киваю. Захожу в келью и падаю на кровать как есть, в платье, с забинтованной рукой, с волосами, в которых ещё запутана хвоя и тонкая серебряная пыль. Засыпаю прежде, чем голова касается подушки, будто меня поглощает сама ненасытная тьма.

Метка на запястье под бинтом молчит.

Багровая, тёмная, неподвижная. Из неё будто выкачали всю жизнь, и больше она не горит и даже не тлеет. Связь жива во мне, но мертва где-то между нами. И спать с этим знанием почему-то легче, чем спать с надеждой, что когда-нибудь всё станет, как прежде.

Не станет.

… Я просыпаюсь к полудню от звона колокола.

Звук глубокий, низкий, тяжёлый, он звучит редко, не каждый месяц, и его голос не сразу привлекает мо внимание. Этот звон означает, что у нас гости. Я лежу на боку, открываю глаза, и солнце через окно лежит на полу длинной полосой, золотистой, с пляшущими пылинками. Бок болит. Лопатки горят, как обожжённые. Раненая ладонь под бинтом пульсирует в ритме сердца.

Я жива. И что-то во мне ещё.

Сажусь. Снимаю платье, осматриваю себя. Кожа белая, в синяках, но целая. На лопатке, где раньше было родимое пятно в форме спирали, проступает что-то новое. Тонкий узор, словно нанесённый под кожу серебряной проволокой. Я не вижу его сама, но чувствую пальцами: рельеф. Маленькие выпуклые линии, повторяющие герб клана.

Я сама себе метка теперь. И эту метку уже никто не сможет закрыть, потому что у неё нет другой стороны.

Послушница приносит воду, хлеб, миску бульона. Не смотрит мне в глаза. Ставит на стол и быстро уходит.

Мне неуютно. Кажется, она знает. Все они знают, даже те, кто не выходил из келий этой ночью. Наверняка многие слышали рёв дракона и видели пролетавшую над лесом фигуру.

Я ем медленно неловкой левой рукой. Бульон солоноват. Хлеб тёплый. И тело благодарно отзывается.

Колокол звонит снова единыжды. Значит, гость уже в воротах.

Но я не подхожу к окну, чтобы посмотреть, кто пришёл к нашим стенам.

К вечеру настоятельница заходит ко мне в келью без стука, как всегда. Стоит на пороге, и лицо у неё ровное, без вчерашнего отчуждения. На щеке след сажи: она была в кухне или в часовне.

— У ворот путник, – говорит она. – Магистр учёный, в дорожном плаще. Просит приюта на несколько дней. Зовут Тордан.

Имя падает в комнату, как камень в чашу. Я знаю это имя из дневника матери: "Тордан здесь. Говорит, нужно уходить".

— Я приму его на правах странствующего учёного: гостевое крыло, скрипторий, общий стол.

Она замолкает, и взгляд её делается прямым, тяжёлым.

— И с этого дня я снимаю с тебя обет молчания, дитя. Молчание было щитом сестры Аль, безымянной послушницы. С этим человеком оно тебе больше не нужно: то, ради чего ты пряталась, кончилось сегодня у моих ворот.

Я отвечаю не сразу: горло отвыкло, слова приходится отыскивать заново.

— Кто он?

— Старый друг твоей матери, – отвечает настоятельница. – И, как мне думается, твой учитель. Если ты согласишься.

Она разворачивается и уходит. Дверь закрывается.

Я стою у окна. Двор аббатства подо мной пустой, серый, с одиночной фигурой у колодца. Высокая, очень худая фигура в чёрном плаще. Голова не покрыта, седые волосы коротко острижены. Лицо я не вижу с такой высоты, но плечи вижу: широкие, прямые. Плечи воина.

И ещё я вижу одно: правая сторона плаща висит пустая, плоская, как при отсутствии руки.

Однорукий.

Я делаю шаг назад от окна. Уже сейчас, не выходя из кельи, не подходя ближе, я чувствую: в нём драконья кровь. Старая, разбавленная, как в Силене, но другая: острее, ближе к поверхности.

И эта кровь меня узнаёт.

Я надеваю чистое платье, расчёсываю волосы. Синий отлив сегодня сильнее, ярче, и в нём пробивается тонкая серебряная нить. Завязываю косу, спускаюсь по лестнице.

В часовне горят свечи. Кто-то поставил их у алтаря вне всякой службы, ни утренней, ни вечерней. В часовне тихо, и в этой тишине я слышу шаги за спиной, один комплект, ровный, ритмичный, привыкший к долгим переходам.

Я не оборачиваюсь.

— Дочь Эйры.

Голос низкий и сухой, как старая кость, с чужим северным гортанным акцентом.

Я оборачиваюсь.

Передо мной мужчина высокий, костистый, в чёрном плаще с откинутым капюшоном. Лицо узкое, с резкими скулами, прорезанное несколькими старыми шрамами. Глаза светлые, серо-зелёные, как речная галька. Возраст определить невозможно: ему может быть пятьдесят, может семьдесят, может больше. Правый рукав плаща пуст, аккуратно подвёрнут и закреплён булавкой у плеча.

На левой руке перстень. Серебряный, с тёмным камнем, в который вписана двойная спираль. Тот же знак, что на гербе в книге, на пятне моей лопатки, на медальоне матери.

— Тордан, – говорю я.

— Альса.

Он произносит моё имя, настоящее имя, не "сестра Аль", не имя приёмного отца, и пол под моими ногами слегка качается. Я выпрямляюсь.

— Откуда вы знаете моё имя?

— Я знал его до тебя, – отвечает Тордан. – Эйра выбрала его, когда тебе было два месяца внутри. Я был там, в монастыре, когда она его произнесла впервые.

Я молчу. Свечи в часовне дрожат от моего дыхания, или от его, или от того, что между нами.

Тордан делает шаг вперёд. Опускается медленно, как Силен ночью на поляне, на одно колено, на каменный пол. Рука прижата к груди, голова склонена. Коротко остриженные волосы обнажают на макушке белый ровный шрам, какой остаётся только от боевого клинка.

— Я учил твою мать летать, – говорит он, не поднимая головы. – Двадцать пять лет назад, на скалах над Серым морем. Она была лучшей ученицей из всех, кого я знал, и умерла прежде, чем закончила учение. У меня была дочь твоего возраста. Её больше нет. Я пришёл сюда, чтобы предложить тебе то немногое, что ещё могу. Если позволишь, я научу тебя летать так, как должна летать Вайрон.

Я смотрю на него. На седую макушку, на пустой правый рукав, на серебряный перстень с двойной спиралью. На колено в каменном полу, в часовне, посреди монастыря на краю мира.

Метка под бинтом молчит.

И в этом молчании я слышу себя отчётливее, чем когда-либо за двадцать два года. Голос мой, не Каэна, не матери, не Бренны. Мой. И этот голос говорит мне простую вещь: пора перестать быть той, кого зовут или не зовут. Пора стать той, кого нельзя не заметить.

Прошлой ночью я звала голосом, который мог бы услышать любящий. И не услышал. Хорошо. Значит, нужен другой голос. Тот, который слышен и нелюбящим. Тот, который слышен даже глухим.

— Встаньте, магистр, – говорю я. Голос у меня тихий, но ровный. – Учите меня летать. Так, чтобы он не смог не увидеть.

Тордан поднимает голову. В его серо-зелёных глазах нет вопроса, кто этот "он". Он знает. Он, кажется, знал ещё до того, как ступил во двор аббатства.

— Нам предстоит много работы, – отвечает он.

И свечи в часовне дрожат сильнее.