Глава 7.

Снег идёт с ночи и не перестаёт к утру. Я сижу в часовне на той же скамье, где вчера опустился Тордан, и смотрю в окно: с неба тяжёлыми хлопьями выходит север. Под лопаткой ноет. Метка клана проступает рельефом ещё со вчерашнего лесного полёта: спираль на коже больше не шрам, а тонкий тёплый ожог, который дышит вместе со мной.

Колокол отбивает третью утреннюю. По прежнему обиходу мне сейчас идти на сад, на грядки, на мерное послушание сестры Аль. Но обет был снят вчера, и весь этот обиход вместе с ним. Силен приносит короткую записку от матери-настоятельницы: "У тебя новая служба. Иди к гостю".

Я сжигаю записку в жаровне у входа, не разворачивая второй раз. Знаю, что в ней. Знаю и то, что с сегодняшнего утра я перестала быть молчащей послушницей, которую здесь только терпели. У меня появилась служба, и меня ждут.

Тордан выходит из гостевой кельи в той же длинной чёрной мантии, в которой пришёл, только теперь без плаща. Левый рукав аккуратно пришит к боковому шву, и культю выдаёт лишь посадка: правое плечо опущено чуть сильнее, вес смещён вправо. На правой руке серебром отблёскивает перстень с двойной спиралью. Я отмечаю его и тут же отвожу взгляд.

— Дитя.

Голос у него сорванный, словно когда-то его трепали изнутри. Это тот самый шрам через горло, что я заметила вчера в часовне.

— Магистр.

— Сегодня я ничего не стану в тебя вкладывать, дитя. Сегодня я лишь посмотрю, что уже живёт в твоей крови без моей указки. Оденься в шерсть, обувь возьми высокую, а перчатки оставь в келье: ладони должны помнить ветер, иначе в небе они его не узнают.

Я киваю. Через двор иду переодеваться мимо колодца, где сёстры берут воду на завтрак. Они не поднимают голов: мать-настоятельница, видимо, уже сказала им, что новенькую больше не трогать ни словом, ни взглядом. Впервые за полтора месяца не чувствую на затылке чужих глаз. Это странное лёгкое чувство, будто с плеч сняли невидимую плиту.

~

Тропа в горы за аббатством вьётся между чёрными скалами и редким сосновым лесом. Снег здесь сухой, мелкий, под подошвами скрипит громко, как соль на сковороде. Тордан идёт впереди ровным размеренным шагом, и я быстро понимаю, что не отстаю только потому, что он подстраивается под мой темп. Делает это незаметно, старая привычка наставника.

На третьем повороте открывается поляна, большая и овальная, под снежным покрывалом, не тронутым ни одним следом. С трёх сторон её окружают скалы, с четвёртой открывается обрыв в долину, где внизу темнеет река.

— На этой поляне я когда-то учил летать твою мать.

Я останавливаюсь. Сердце успевает удариться три раза, прежде чем я нахожу слова.

— Покажите, где она падала.

Тордан кивает на восточный край поляны, где скала образует естественную ступень.

— Двенадцать раз она сходила вниз с одного и того же уступа, и всякий раз я думал, что вот теперь она сломает себе шею. А на тринадцатый поднялась в воздух сама, будто всегда это умела и только притворялась, что забыла.

— Сколько ей было?

— Шестнадцать.

Я подхожу к ступени, встаю на неё. Снег под ногами хрустит мягко, осыпается к краю. Стягиваю с плеч плащ, кладу на камень, потом снимаю верхнюю шерстяную тунику и нательную рубаху. Холод бьёт по коже сразу, не давая опомниться, забирает дыхание. На лопатке метка-спираль откликается глухим жарким толчком, словно зверь во мне потянулся навстречу холоду.

— Не торопись, дитя. Спешка убивает молодого дракона прежде всякого врага.

Тордан стоит в трёх шагах, вполоборота, и нарочно не смотрит на меня прямо.

— Начни с дыхания. Вдохни ртом, потом медленно выпусти воздух через нос. Серебро у Вайрон родится на выдохе. У других кланов заведено иначе, но тебе до других кланов дела нет. Когда настанет час выпустить его в полную силу, я скажу.

Я вдыхаю медленно. Воздух идёт по гортани ледяным шёлком и оседает в груди, как тяжёлая монета. На выдохе изо рта тянется пар, обычный, человеческий. Тордан кивает.

— Теперь ещё раз, глубже. И считай про себя до семи, не подгоняй дыхание, дай ему вызреть.

На третьем выдохе пар становится плотнее. На пятом в нём проступают мелкие, как пыль, серебристые крупицы, они вспыхивают в утреннем свете и гаснут, не долетев до земли. На седьмом передо мной висит короткое серебряное облако, и оно не тает.

— Хорошо.

Голос у Тордана остаётся сухим, но что-то в нём дрогнуло.

— Даже лучше, чем я смел надеяться в первое-то утро. А теперь то, чего ты не полюбишь: ты упадёшь.

Я прыгаю с уступа, не успев испугаться. Воздух выбивает из лёгких всё, кости в плечах выворачиваются, и спина с тошнотным щелчком складывается внутрь, как лист бумаги в чужих пальцах. Через половину секунды я уже драконица: чёрная, с серебряными крыльями, бьюсь о снег и жадно гребу воздух. Полёт длится семь ударов сердца. На восьмом я не ловлю ветер, падаю на бок, проезжаю на крыле по снегу и ломаю молодую сосну.

Боль приходит позже. В драконьей форме она всегда запаздывает; Тордан говорил, что так у всех. Когда обратная трансформация складывает меня обратно в женщину, я лежу на снегу с разбитым носом, с синяками во весь правый бок, и надо мной стоит магистр, держа наготове мой плащ.

— Поднимись.

Слово звучит так, как говорят воину перед строем. Я поднимаюсь. Когда он накидывает мне на плечи шерсть, кровь из носа смазывает ткань.

— Ещё раз?

— На сегодня довольно и того, что ты узнала: зверь в тебе руки не подаст. Это горькая наука, но без неё дальше нельзя. Завтра будем учиться, как класть эту руку самой.

~

В аббатство возвращаемся молча. У ворот Силен подаёт мне кружку горячей воды с тёртым корнем, и я выпиваю одним глотком, обжигая горло. Тордан остаётся с ним во дворе, что-то тихо говорит, и Силен кивает.

Ночью метка под лопаткой не даёт уснуть до второй стражи. Боль в ней стала другой, чем восемь месяцев назад: ровной, как далёкий костёр, у которого никого нет. Я лежу в келье с закрытыми глазами и в какой-то момент перестаю отгораживаться. Зверь дышит рядом, метка тлеет, и где-то за горами тлеет тот, к кому она зовёт. Это уже неважно. Так горим оба, каждый со своей стороны стены, и от нашего жара стена делается только толще.

Сон приходит, когда я наконец отпускаю.

~

Мне снится Янтарный зал. Я узнаю его по охровому камню, по высоким узким окнам, по гербу Драстаров над троном. Я была здесь однажды, в день, когда Каэн представлял меня Совету как наречённую. Тогда зал казался мне золотым. Теперь он жёлтый, как старая кость.

Каэн стоит у центрального стола, в чёрном рабочем камзоле с серебром, без церемониальных знаков. Лицо собранное и замкнутое, как замок без ключа. Я узнаю это выражение: он так смотрел, когда принимал тяжёлое решение. Раньше он позволял себе после этого выйти в зимний сад и постоять у розы, пока не отпустит. Выходит ли теперь, я не знаю.

Орвид Виран говорит. Его серебряные волосы блестят от свечей, и слова текут ровно и негромко, как вода через старое русло.

— Возможно, было бы разумно объявить дату ещё до конца месяца. Двор утомлён трауром, государь, а империя и того более. Долгая печаль, как известно, внушает людям дурные мысли, и не хотелось бы, чтобы они вызрели прежде, чем мы успеем их упредить.

— Объявите через двенадцать дней.

Голос Каэна такой, каким когда-то он велел мне выйти из его кабинета: ровный, без интонации, не оставляющий зазора для вопроса. У меня под рёбрами тянет в том самом месте, куда восемь месяцев назад вошла эта же его ровность.

— Так скоро, государь? Срок траура едва ли позволяет...

— Срок траура я сокращаю своей волей. Двенадцать дней, и довольно об этом.

Орвид опускает голову, и я с другой стороны сна вижу то, чего не видит Каэн: на тонких губах канцлера дрожит короткая удовлетворённая складка, держится полсекунды и пропадает.

Велвен в углу зала отворачивается к окну.

— Как прикажете. — Орвид склоняет голову. — Двор известят нынче же. Моя дочь, смею думать, сумеет оценить вашу решимость.

Каэн уже не смотрит на канцлера. Он смотрит на свою правую руку, туда, где под манжетой прячется метка, а под меткой плетение в пять колец. Я вижу это плетение во сне отчётливо: серебряный замок, плотный, как зимний лёд. И вижу, как метка под ним один раз дёргается, слабо, будто где-то далеко открыли дверь и тут же закрыли. Каэн опускает манжету.

Сон тает.

~

Я просыпаюсь резко. За окном кельи ещё чёрная ночь, до третьей утренней больше часа. Метка под лопаткой тихо тлеет. Сажусь в постели, обхватываю колени.

Помню Янтарный зал, лицо Орвида, лицо Каэна, плетение под манжетой. И отчётливо, без всякого сомнения, слышу в ушах слова, которыми он закрыл разговор.

Через двенадцать дней.

Дожидаюсь первого колокола, одеваюсь, иду к гостевой келье магистра. Тордан открывает с первого стука, как будто не спал.

— Дитя.

— Магистр, когда вы ждёте связного?

— Перед полуднем. — Он вглядывается в моё лицо. — Что стряслось? Ты бела, как часовенная свеча.

— Через двенадцать дней объявят дату публичной помолвки. Узнайте у связного, не этой ли ночью пришёл приказ из Аравонна.

Тордан на полсекунды задерживает дыхание.

— Откуда ты это знаешь, дитя?

— Я… слышала.

Он не переспрашивает и не уточняет, только смотрит на меня так, как смотрят на инструмент, оказавшийся острее, чем ждали.

— Узнаю обо всём прежде полудня, даю слово.

Я киваю и иду обратно по тёмному коридору. Столько месяцев связь словно не существовала между нами. Но с этой ночи что-то изменилось.

К концу второй недели я больше не ломаю сосны.

Падать я научилась раньше, чем летать. Тордан оказался прав, наука горькая, но она держит. Теперь я схожу с восточного уступа и ловлю ветер со второго удара сердца, иногда с первого. Серебро на выдохе идёт ровнее и гуще, и на снегу под поляной остаётся бледный иней там, где я выдыхаю в полную силу. Тело привыкает к двойной памяти: к тому, что у меня есть руки и есть крылья и что между ними всего одно решение.

Тордан смотрит на это молча. Хвалит он редко и скупо, одним кивком, но я научилась читать его кивки, как прежде читала молчание Каэна.

Сегодня он не ведёт меня на уступ.

— Сегодня крылья отдыхают, – говорит он, когда я выхожу к поляне. – Сегодня будем учить нос и кожу. Летать умеет всякая ящерица. А вот слышать другого по запаху и по току крови этому Вайронов учили прежде, чем поднимать их в воздух. Подойди.

Я подхожу. Он протягивает мне единственную руку ладонью вверх.

— Положи пальцы туда, где бьётся жила. Закрой глаза. Не думай, просто слушай.

Я кладу пальцы на его запястье. Кожа сухая, холодная, старая. Под ней ровный медленный пульс, такой медленный, что между двумя ударами успевает пройти целая мысль.

— Что слышишь?

— Сердце. Медленное.

— А под сердцем?

Я слушаю глубже. За ровным стуком, ниже него, открывается другое: запах. За плащом и дорогой я нахожу тот, что идёт из самой крови, сухой и горький, как остывшее кострище наутро. В этом запахе спрятано то, чего Тордан не выпускает на лицо: старая, прижатая, давно онемевшая боль.

— Боль, – тихо говорю я и открываю глаза. – Старая. По вашей дочери. Вы прижали её так глубоко, что ни лицо, ни голос её не выдают. Только кровь.

Тордан забирает руку. Лицо у него не меняется, но в последний удар пульс под моими пальцами сбивается с ритма, и я успеваю это поймать.

— Хорошо, – говорит он. – Хорошо и быстро. Запомни главное, дитя: лицо лжёт, голос лжёт, а слова лгут лучше всего на свете. Кровь не лжёт никогда. Кто угодно может надеть чужое лицо, но запах крови и ход пульса не подделать. Если однажды встретишь того, кто не таков, каким кажется, не слушай глаза. Слушай кровь.

Я киваю. Где-то очень далеко, под лопаткой, метка делает один тихий толчок, будто соглашается.

~

Помолвку справляют на исходе третьей недели. О дне я знаю заранее, от связного через Тордана. А вижу его сама, той же ночью, во сне.

Тронный зал Аравонна я узнаю сразу: по белому мрамору, по высоте сводов, по тому, как свет тысячи свечей дробится в золоте над головами. Зал полон. Двор в парадном, лица знакомые и чужие, и даже во сне меня достаёт запах разогретого воска, духов и чужого нетерпения. На возвышении стоит Каэн.

Он в церемониальном чёрном с серебром, с цепью лорда-протектора на груди, и лицо у него ровно настолько, насколько требует случай. Рядом с ним Велиса. Платье цвета слоновой кости, серебряные волосы убраны высоко, и она хороша так, как бывает хорошо отточенное лезвие. Орвид стоит на шаг позади дочери, и на лице у него та самая складка, которую я уже умею узнавать.

Каэн берёт руку Велисы, поднимает и надевает ей на палец кольцо.

Я знаю это кольцо. Узкий старый ободок белого золота, тёмный камень, гранёный розой. Это кольцо его матери. Полгода оно было на мне: он сам надел его мне на палец в день помолвки, в этом же зале, и сказал тогда, что его носили наречённые Драстаров четыре поколения подряд. Полгода я спала с ним на руке и знаю, как оно холодит кожу в первое мгновение и как теплеет потом.

Теперь оно на пальце Велисы.

Что-то во мне обрывается, коротко и беззвучно, как перетёртая нитка.

Я смотрю на его лицо и не нахожу там ничего. Он надевает кольцо матери на руку чужой женщины так же ровно, как ставит подпись под указом. Велиса говорит ему что-то тихое, улыбается, он отвечает коротко и учтиво. Зал отзывается одобрительным гулом.

И только одно не сходится. Когда его пальцы отпускают руку Велисы, они отпускают слишком быстро, будто он держал раскалённый металл. И под манжетой правого рукава, там, где скрыто плетение в пять колец, метка дёргается так же, как дёрнулась тогда, в Янтарном зале. Один раз. Сильнее.

Восемь месяцев назад я приняла бы это за надежду. Но я помню алтарь, помню его спину, помню, как он сказал "нет" перед всем двором и ушёл, не обернувшись. Кольцо на пальце Велисы настоящее. А что метка дёрнулась, так мало ли отчего жмёт чужое плетение.

Сон не тает сам. Я выхожу из него сама, и это происходит впервые. Открываю глаза в чёрной келье и понимаю, что лежу с прижатой к груди правой рукой, той самой, на которой когда-то было это кольцо, и что палец всё ещё помнит его вес.

Я не плачу. Восемь месяцев назад проплакала бы до рассвета, а теперь лежу и слушаю, как внутри оседает что-то холодное и твёрдое. На стене над постелью проступает тонкий иней, мой собственный, от моего дыхания. Серебро Вайрон выходит на выдохе, Тордан был прав и в этом.

Я смотрю, как иней держится в темноте, и не стираю его ладонью. Пусть остаётся до первого колокола.

Снег сходит с поляны, потом ложится снова, потом снова сходит. Я перестаю считать время неделями и считаю его выдохами.

К третьему месяцу я держу драконью форму столько, сколько хочу. К четвёртому поднимаюсь с земли без уступа, с ровного места, одним толчком крыльев. Серебро, что прежде висело у губ коротким облачком, теперь идёт длинной плотной струёй, и там, где она касается камня, остаётся наледь, которую не берёт полуденное солнце. Тордан перестаёт выводить меня на восточный край. Теперь вся поляна моя.

Но чем сильнее я звучу, тем неспокойнее делается Тордан.

В один из дней, после долгого полёта, я выдыхаю в скалу так, что от неё откалывается плита величиной с дверь, и наледь ползёт по камню вверх, против всякого тепла. Я опускаюсь, дрожа, и метка под лопаткой бьёт жаром, какого не было ни разу за эти месяцы. Тордан подходит, кладёт ладонь мне между лопаток, поверх метки, и долго молчит.

— Сила зовёт силу, дитя, – говорит он наконец. – Это древнее правило, и оно работает в обе стороны. Чем громче ты звучишь здесь, тем дальше тебя слышно там. Запечатанная связь не глухая стена. Это запруда. А ты прибываешь, как вода по весне.

— Что это значит?

— Это значит, что во сне теперь будь осторожна. Ты привыкла смотреть. Скоро тебя начнут видеть в ответ.

~

Сон в ту ночь приходит сразу, будто ждал.

Это не Янтарный зал и не тронный. Место поменьше и старше: круглая палата без окон, стены в потемневшем серебре, на полу выложен спиралью тот же знак, что горит у меня на лопатке. Зал Соединений. Здесь скрепляют драконьи связи, и здесь же когда-то должны были скрепить мою.

Каэн стоит в центре спирали. Велиса напротив. Между ними низкий алтарь, на нём чаша и короткий серебряный нож. Орвид и ещё двое в облачении хранителей стоят у стен, свидетелями. Велиса берёт нож, проводит по ладони Каэна, и его кровь падает в чашу. Потом по своей. Это обряд Соединения через кровь, то, чем скрепляют связь, когда нет истинной метки. Я знаю, как это должно выглядеть: когда кровь смешивается, над чашей разворачивается Древняя форма, тень дракона, общая на двоих, знак, что связь принята.

Кровь смешивается. Над чашей не происходит ничего.

Велиса ждёт. Каэн ждёт. Тень не приходит, над чашей висит пустой холодный воздух. Лицо Велисы не меняется, но я уже умею читать не лицо. Под её ровностью, в самой крови, коротко вспыхивает злость, острая и привычная, как у того, кто давно знал, что так и будет, и всё равно злится.

Орвид делает полшага вперёд. Голос его ровен и негромок, как всегда.

— Связь молода, – говорит он хранителям. – Древняя форма приходит не сразу к тем, кто соединяется в зрелых летах, без детской метки. Ей нужно вызреть. Мы повторим обряд, когда луна обернётся.

Хранители склоняют головы. Ложь ложится в палату гладко, никто её не оспаривает.

И в этот миг во мне поднимается то, что копилось весь день после выдоха в скалу. Метка на лопатке вспыхивает даже здесь, во сне, за сотни лиг, и серебро идёт у меня само, без воли, как тогда на поляне.

И Каэн это чувствует.

Он, простоявший весь обряд неподвижно, как изваяние, вдруг вскидывает голову и поворачивается. Мимо Велисы, мимо Орвида, мимо чаши. Он смотрит туда, где стою я, которой здесь нет. Прямо на меня. Глаза у него те же, что восемь месяцев назад на алтаре. Только лёд в них треснул, и сквозь трещину смотрит узнавание.

Метка на его правой руке вспыхивает сквозь рукав, и я вижу свет даже через ткань, серебряный, злой. Плетение в пять колец держит её, но один из ободов на миг идёт рябью, как лёд под ударом. Между нами протягивается что-то на один удар сердца, тонкое и раскалённое, как проволока. Я чувствую его. Он чувствует меня. Впервые за восемь месяцев связь работает в обе стороны.

И тут же всё рвётся. Каэн отшатывается, и я вижу, как он силой возвращает лицо на место, как захлопывает себя. Но поздно. Велиса уже смотрит на него. И медленно, очень спокойно, переводит взгляд туда же, куда смотрел он. На пустое место. На меня.

Она подходит к нему, кладёт ладонь ему на правое предплечье, поверх рукава, поверх метки. Жест нежный, как у невесты. Но пальцы её ищут, прислушиваются, и я узнаю это движение, потому что сама днём раньше так же слушала чужой пульс под кожей Тордана. Велиса слушает его метку. И находит то, что искала.

— Связь оживает, государь, – говорит она тихо, одними губами, и улыбается. Улыбка не доходит до глаз. – Я же говорила, что нужно лишь время.

Орвид за её спиной складывает губы в ту самую складку. И я понимаю, холодея даже во сне, что эта складка теперь про меня.

~

Я выдираюсь из сна сама, рывком, и сажусь в постели, хватая воздух. Метка под лопаткой горит так, что я зажимаю рот ладонью, чтобы не застонать и не разбудить аббатство. На стене проступает изморозь в палец толщиной, куда гуще прежнего инея, и она трещит, расползаясь по камню.

Тордан был прав дважды. Сила зовёт силу, и сегодня она дозвалась. Это была уже не тихая разведка в одну сторону. Связь увидели на обоих концах. Он знает теперь, что я где-то есть, живая и звучащая. И не он один.

Я сижу в темноте, прижав горящую метку к холодной стене, и впервые за восемь месяцев боюсь не за себя.

Я боюсь за него.

После той ночи я закрываюсь во сне, как учил Тордан, и почти месяц не вижу ничего, кроме обрывков. Но за два дня до того, как приходит связной, связь приоткрывается снова, коротко, против моей воли.

Я вижу кабинет Каэна. Орвид кладёт перед ним лист.

— Слухи о выживших отпрысках угасших клановов расшатывают двор, государь, – говорит он. – Было бы разумно покончить с ними разом. Призвать всех, кто называет себя дочерью или сыном павшего клана, предстать в Аравонне и доказать кровь перед хранителями. Самозванцы отсеются сами. А если среди них окажется настоящая кровь, что ж, империя будет знать своих.

Каэн читает лист долго. Я вижу, что он понимает: Орвид охотится за кем-то определённым. Но не вижу, чтобы он понимал, за кем. Он берёт перо и ставит подпись. Печать ложится на воск с тихим хрустом, и этот хруст будит меня.

~

Через два дня связной Тордана привозит то же самое на бумаге.

Тордан разворачивает свиток у себя в келье, читает дважды, и единственная рука его сжимается в кулак.

— Вот и сеть, – говорит он. – Я ждал её с той ночи, когда ты сожгла мне половину сна своим жаром. Орвид почуял живого Вайрона. Не тебя именно, имени он не знает. Он знает только, что где-то звучит кровь, которой не должно быть. И теперь зовёт всех разом, чтобы та кровь сама пришла к нему в руки.

— Значит, идти нельзя.

— Значит, идти придётся, – отвечает он, и я впервые слышу в его голосе усталость. – Послушай меня, дитя. Пока ты безымянная сестра Аль, ты живёшь чужой милостью на краю мира. У тебя нет ни имени, ни клана, ни права на кровь матери. Ты тень, которую терпят. Призыв и есть капкан, да. Но это и единственная дверь, через которую тень может войти обратно в мир и назваться. Если ты придёшь и докажешь кровь перед хранителями, ты станешь Альсой Вайрон по имперскому закону. Тебя нельзя будет тихо стереть. За тенью приходят ночью. За признанной дочерью клана уже не приходят.

Я долго молчу. За окном кельи серое утро, тает последний снег этой зимы. Почти полгода прошло с той ночи, когда Тордан опустился на колено в часовне.

— Я приду, – говорю я наконец. – Но не как та, что стояла у алтаря. Её там сломали. Придёт Альса Вайрон, дочь Эйры, которую никто из них в глаза не видел.

— Я не пойду с тобой, – говорит Тордан. – Моё лицо в Аравонне знают слишком хорошо; рядом со мной тебя раскроют на второй день. Я доведу тебя до тракта и поверну назад. Дальше ты пойдёшь одна.

Он достаёт из складок мантии маленький флакон тёмного стекла, не больше моего мизинца, и вкладывает мне в ладонь.

— Здесь двенадцать часов тишины. Один раз. Если настанет час, когда боль метки свяжет тебя по рукам и ногам, а действовать будет необходимо, выпей. Связь умолкнет на полдня. Но только раз, второго глотка нет. Выбери этот час мудро.

Я сжимаю флакон в кулаке. Стекло тёплое от его ладони.

— И ещё одно. В Аравонне есть имперский архив, а при нём хранитель по имени Никодем, упрямый старик, который никого не пускает в нижние ярусы. Если он понадобится тебе, скажи ему: найди разум в пыли. Это старый пароль книжников. Он поймёт, что ты от своих.

— Найди разум в пыли, – повторяю я.

— И последнее, дитя, запомни накрепко.

Тордан поворачивает на пальце перстень, и двойная спираль ловит свет.

— Этот знак носили хранители крови нашего клана, и их почти не осталось. Но если встретишь в Аравонне ту, у кого будет вторая такая спираль, скрытая или открытая, не подходи близко и не верь ничему, что увидят твои глаза. Спираль на чужой крови означает только одно: под ней кто-то прячет не себя.

Я не понимаю последних слов, и он видит, что не понимаю. Но не объясняет. Только кивает, будто откладывает их во мне на потом, как откладывают семя в мёрзлую землю до срока.

~

Мы выходим через три дня, до рассвета, чтобы никто во дворе не видел, как сестра Аль уходит не на сад, а за ворота. Мать-настоятельница провожает меня до часовни. На пороге она берёт моё лицо в ладони, обе руки сухие и тёплые, и смотрит долго. –

— Твоя мать стояла здесь так же, как ты сейчас, – говорит она. – И уходила в ту же дверь. Постарайся вернуться иначе, чем она.

Я не знаю, что на это ответить, и не отвечаю. Силен у ворот вкладывает мне в руку узелок с хлебом и сыром и шепчет вслед что-то на старом наречии, чего я не разбираю, но что ложится на спину теплом, как ладонь.

Тропа уводит вниз, прочь от гор, которые полгода были мне небом. Я не оборачиваюсь на аббатство. Оборачиваться я разучилась ещё на алтаре.

В ту ночь, на первом привале, я не закрываюсь во сне. Я лежу у остывающего костра и слушаю, как далеко, за спиной у гор, тлеет тот, к кому я иду. Скоро я снова войду в зал, где он сказал мне нет перед всем двором. Тогда меня привела туда любовь. Теперь ведёт имя.

И он не будет знать, что я иду.