Глава 57

Чем глубже мы уходили внутрь поврежденного уровня станции, тем сильнее мне казалось, что мы пробирались не просто по коридорам, а сквозь самую сердцевину недавней катастрофы, где каждый перекошенный шлюз, каждая искрившая панель и каждый темный пролом в стене напоминали о том, с какой силой здесь что-то рвало металл и ломало то, что казалось неразрушимым. Урих впереди шел быстро, сосредоточенно и почти не оглядываясь, при этом все время что-то нажимал на браслете, а его волосы-жгуты, жившие, казалось, собственной жизнью, вспыхивали и напрягались так заметно, что по ним одним можно было понять: он не просто вел нас по маршруту, а одновременно что-то искал, проверял, пытался пробиться через системы станции и с каждой минутой злился все сильнее.

Иногда мне вообще начинало казаться, что у технори волосы - это отдельное существо, которое существовало рядом с ним, спорило с ним, чувствовало опасность раньше него и уж точно выдавало его напряжение раньше, чем это делало лицо. Сам Урих мог оставаться почти неподвижным и внешне холодным, а эти живые жгуты уже дрожали, поднимались, замирали, настораживались, будто ощупывали пространство вокруг нас не глазами, а чем-то куда более тонким и чувствительным.

Мы прошли еще несколько помещений, где на полу валялись сорванные панели, инструменты и куски обшивки, а потом вся группа неожиданно остановилась, потому что Урих резко замер у боковой панели, приложил к ней руку и уставился в схему на браслете, словно наконец наткнулся на что-то, что искал с самого начала. Его волосы опять пришли в движение, уже более резкое, настороженное, и никто из спасателей не стал торопить его, хотя напряжение вокруг сразу сгустилось, потому что все слишком хорошо чувствовали: если Урих завис так надолго, значит проблема возникла не мелкая.

Именно в этой паузе, наполненной только гулом дышавшей из последних сил станции, я услышала в динамике голос Раэля. Сквозь помехи, сквозь общий шум канала, сквозь треск, который время от времени пробегал по связи, в его интонации все равно слишком ясно слышалось беспокойство за меня, и от этого у меня внутри сразу что-то дрогнуло.

— Ольга, как ты? — спросил он быстро. — Нормально идешь? Может, все-таки вернешься обратно, хотя бы на спасательный корабль? Там сейчас безопаснее, чем здесь.

Вопрос кольнул слишком прямо. Желание вернуться у меня, конечно, было. Еще какое. Зайти обратно в корабль, перестать смотреть на эти темные коридоры, перестать ждать нового взрыва, перестать гадать, что скрывалось за следующей переборкой, и просто позволить сильным, подготовленным мужчинам делать то, что они умели – это было бы правильно. Логично. Нормально. Только именно сейчас, к собственному моему недоумению, я не могла согласиться.

Никогда в жизни я не была героем. Никогда не была лидером. Всегда, наоборот, была тише травы, незаметнее, осторожнее, лишь бы не лезть вперед и не оказаться в центре беды. Я работала официанткой, училась, пыталась строить обычную жизнь, любила мужчину, который этого не стоил, и уж точно не представляла себя среди спасательной группы на разрушенной станции. И все же именно сейчас, именно здесь, внутри меня ожило какое-то странное и очень упрямое чувство, будто я должна была идти дальше. Не потому, что смелая. Не потому, что хотела что-то кому-то доказать. А потому что чувствовала, если сейчас отступлю и вернусь, произойдет что-то нехорошее. Я не могла это объяснить. Не могла назвать причину. Но осознавала это слишком ясно, чтобы сделать шаг назад.

— Нет, — ответила я наконец. — Мне страшно, и я это прекрасно понимаю, но я не вернусь.

Раэль шумно выдохнул в переговорник.

— Ольга, это не спор, и я не понимаю, честно, твоего упрямства. Я серьезно.

— Я тоже серьезно, — сказала я тише, но тверже. — Я не знаю, почему должна идти дальше, но знаю, что должна. И если вернусь сейчас, потом пожалею.

Не успел он ответить, как Урих коротко и очень зло выругался, оборвав наш разговор одним этим звуком.

— Отлично, — процедил он. — Просто замечательно.

Я сразу повернулась к нему:

— Что такое?

Он не ответил мгновенно. Сначала еще раз уткнулся в браслет, потом в панель, потом опять в браслет, будто упрямо не желал признавать результат, который уже видел.

— Ты действительно могла бы вернуться. Я бы, если честно, очень хотел, чтобы ты вернулась, — бросил он вдруг, даже не глядя на меня. — Пока еще есть такая возможность.

— Нет, — отрезала я сразу.

Только тогда Урих посмотрел на меня уже по-другому, и в его взгляде на этот раз не было ни привычной насмешки, ни скрытого удовольствия, ни странной и непривычной мягкости. Только раздражение и очень явная тревога:

— Ольга, сейчас не лучший момент для того, чтобы проявлять характер.

— Сейчас - не лучший момент для того, чтобы я отступала, — парировала я, сама поразившись тому, насколько спокойно это прозвучало.

Он еще секунду смотрел мне в глаза, потом резко выдохнул и сказал уже в общий канал:

— Тут что-то не так. Связь не работает.

После этих слов все мгновенно собрались. Хотя, казалось, куда же больше.

— В каком смысле - не работает? — резко переспросил Раэль.

— В прямом, — сухо ответил Урих. — Не работает связь между кораблями и внутри станции. Я сейчас не могу пробиться даже до нашего корабля. Что-то блокирует сигнал полностью.

В эфире тут же раздалось крепкое ругательство Раэля, за ним еще одно, уже от кого-то из мужчин поблизости.

— Как это вообще возможно? — спросил Раэль зло. — У нас же должны быть резервные каналы.

— Должны, — отрезал Урих. — И они тоже молчат. На коротком расстоянии мы еще можем держать связь друг с другом, но, если разойдемся дальше, чем сейчас, тоже начнем терять контакт. А это уже совсем другой расклад.

— Тогда прежний план отпадает, — вмешался кто-то сзади. — Если разойдемся далеко, просто потеряем друг друга.

— Если не разделимся, потеряем время, — огрызнулся другой. — Пока будем ползти одной кучей, часть сигналов может уже исчезнуть.

— Если разойдемся слишком далеко, исчезнем сами, — напомнил третий. — И потом уже никого не спасем.

После этого заговорили все сразу. Мужчины начали спорить на ходу, предлагать новые схемы движения, тут же их отметать, спорить о расстояниях, о секторных узлах, о том, сколько солдат можно было отправить вперед без потери связи и сколько нужно было оставить ближе к шлюзам, чтобы не остаться окончательно отрезанными. От этого шума, от накладывавшихся друг на друга голосов, от напряжения, которое в этих голосах уже звенело почти физически, у меня на секунду закружилась голова, потому что каждый их вариант означал одно и то же: где-то за этими стенами были выжившие, которые ждали помощи, а у нас было одновременно слишком мало времени, слишком мало информации, а теперь еще и слишком мало связи.

— Тогда идем связками по двое.

— И потеряем скорость.

— Зато не потеряем друг друга.

— А если это не случайный сбой, а намеренная блокировка?

— Тогда тем более надо быть умнее, а не быстрее.

— Прекратите все сразу, — раздраженно бросил Раэль, но это помогло только наполовину.

И вот в эту секунду, когда они спорили о маршрутах, о радиусе связи и о новых схемах движения, меня вдруг накрыла одна простая мысль. Настолько простая, что я сначала сама не поверила, что никто еще не произнес ее вслух.

— Подождите, — сказала я.

Меня почти не услышали.

Тогда я повторила громче, перекрывая общий гул:

— Подождите, пожалуйста.

На этот раз спор действительно стих. Неохотно. Не сразу. Но стих.

Я посмотрела сначала на Уриха, потом на схему у него над браслетом, а потом вслух произнесла то, от чего у меня самой по спине пошел холод:

— Если здесь блокируется вся связь, если вы даже со нашим кораблем не можете нормально соединиться, тогда как с нами связался лорд Валериан?

После этих слов вокруг воцарилась тишина.

Не обычная и не выжидательная, а та тяжелая, опасная тишина, которая наступает только тогда, когда кто-то вслух произнес именно ту мысль, до которой остальные еще не успели дойти, и теперь всем сразу стало ясно: в этой истории было что-то еще хуже простого взрыва, обычной аварии и даже обрушенной станции.