Глава 84

Я остаюсь сидеть возле капсулы дольше, чем рассчитывала изначально, и очень быстро перестаю понимать, сколько вообще проходит времени. В медотсеке по-прежнему тихо, если не считать мягкого гула аппаратуры, редких шагов персонала где-то дальше по коридору и ровного мерцания показателей на прозрачной крышке. Ксила ушла заниматься остальными ранеными, Раэль с Урихом тоже ушли, пообещав отдохнуть хотя бы пару часов, и теперь рядом со мной остался только он древний вампир, который лежит неподвижно, весь опутанный светящимися линиями систем, и почему-то именно в таком состоянии кажется мне еще страшнее, чем когда смотрел на меня своими тяжелыми красными глазами.

Сначала я просто сижу, смотрю на его лицо и пытаюсь привыкнуть к мысли, что сейчас он действительно здесь, в нескольких шагах от меня, а не врывается как нечто неотвратимое и слишком сильное, чтобы с ним вообще спорить. Потом понимаю, что мне холодно, плотнее запахиваю плед и снова возвращаюсь взглядом к капсуле. Показатели больше не скачут так страшно, как в операционной, но и спокойствия во мне это не вызывает. Наоборот. Пока вокруг была кровь, крики, приказы и чья-то работа, у меня не оставалось времени по-настоящему осмыслить случившееся. А сейчас это время появилось, и именно оно оказалось самым тяжелым.

Валериан мог умереть.

Не когда-нибудь потом. Не в красивой теории о риске и жертвенности. Прямо сегодня. В тот момент, когда закрыл собой Раэля и Уриха, когда развернул щит и принял на себя взрыв такой силы, что теперь его до сих пор собирают по кускам даже внутри медкапсулы. Я снова и снова возвращаюсь к этой мысли и всякий раз чувствую, как внутри поднимается уже знакомый ледяной страх, будто сердце опять норовит превратиться в неподвижный кусок льда.

Я осторожно подаюсь ближе к капсуле.

— Вот и что мне теперь с этим делать? — шепчу почти беззвучно, не зная, слышит ли он хоть что-нибудь. — Ты ведь вообще не вписывался ни в одну истоорию моей жизни. Ни в прошлую, ни в нынешнюю. А теперь я сижу тут и не могу даже представить, что ты просто исчезнешь.

Он, конечно, не отвечает.

Только на крышке бегут ряды цифр, тонко мерцают контуры, и лицо у него остается таким же неподвижным, как прежде. Но, наверное, именно эта тишина и заставляет меня заговорить снова, потому что молчать слишком тяжело. В молчании мысли становятся громче, страшнее и почти невыносимыми.

— Знаешь, — говорю я уже увереннее, — если бы мне кто-нибудь на Земле сказал, что я однажды буду сидеть в космосе у медицинской капсулы с древним вампиром и уговаривать его не умирать, я бы решила, что человека надо лечить. Или хотя бы отобрать у него книги, фильмы и все остальные способы так сильно испортить психику. А теперь это почему-то моя жизнь. И ты в ней лежишь так, будто решил дать мне возможность окончательно сойти с ума.

На секунду мне кажется, что одна из линий на панели дрогнула чуть иначе, но, возможно, это только мое воображение, слишком жадное до любого признака жизни.

Я вздыхаю, устраиваюсь на стуле удобнее и, сама того не замечая, начинаю говорить уже почти как с живым, как будто он действительно просто лежит с закрытыми глазами и лениво слушает меня, решая, стоит ли вмешиваться.

— Раэль бы сейчас сказал, что мне надо отдохнуть. Урих что надо хотя бы не сидеть с таким лицом, будто я собралась лично проклясть всю станцию. А ты, наверное, вообще приказал бы лечь спать и не мешать никому своими переживаниями. И, что самое ужасное, вы все трое были бы по-своему правы. Но я все равно не уйду. Я уже пообещала тебе, что буду рядом, и почему-то мне кажется, что если сейчас встану и уйду, то это будет чем-то вроде предательства. Глупого, конечно. Нелогичного. Но все равно предательства.

Я замолкаю ненадолго, а потом неожиданно для самой себя начинаю рассказывать ему о каких-то совсем простых, земных вещах. О том, как пахнет после дождя летом. О том, как на Земле легко понять, что уже утро, просто по небу за окном. О кофе, который здесь похож на кофе только наполовину. О том, что я всегда терпеть не могла больницы и врачей, а теперь сижу в медотсеке так, будто это единственное место, где вообще могу сейчас дышать.

Говорю и вдруг понимаю, что перестаю замечать время. Как будто мой голос действительно становится мостом, по которому я тянусь к нему сквозь стекло, аппаратуру, капсулу, искусственный сон и всю ту страшную бездну, на краю которой он сейчас лежит.

Когда в медотсек возвращается Ксила, я сначала даже не слышу ее шагов. Только потом замечаю ее в отражении на крышке капсулы. Она подходит тихо, смотрит сначала на меня, потом на показатели и едва заметно кивает сама себе.

— Так и думала, — произносит она негромко.

— Что? — спрашиваю я, поворачиваясь к ней.

— Что рядом с тобой он ведет себя явно лучше, чем без тебя. — Ксила устало опирается ладонью о край панели. — Контуры стабилизировались. Регенерация, конечно, все еще медленная, но уже не восстанавливает его тело.

Я тут же выпрямляюсь.

— То есть ему действительно помогает то, что я говорю?

— Я же тебе сразу сказала, — спокойно отвечает она. — Просто тогда у тебя не было никакого желания мне верить.

Мне становится немного стыдно.

— Я тогда вообще мало что понимала.

— Ты и сейчас понимаешь не все, — устало усмехается Ксила. — Но, по крайней мере, больше не пытаешься спорить с тем, что чувствуешь.

Она проводит пальцами по панели, проверяя данные, потом смотрит на меня чуть внимательнее.

— Как сердце?

Я автоматически кладу ладонь на грудь.

— Лучше. Не прошло совсем, но уже не так. Не сжимает, как тогда.

— Хорошо. — Она кивает. — Значит, связь выровнялась. Если снова начнет давить или колоть, сразу скажешь мне, поняла?

— Поняла.

Ксила уже собирается отойти, но я останавливаю ее вопросом, который крутится у меня в голове с того момента, как я села сюда.

— Он очнется?

Она молчит пару секунд. Не потому, что не знает, а потому, что слишком хорошо понимает цену любого ответа.

— Должен, — произносит она наконец. — Но не сразу. И, возможно, ненадолго. Он конечно древний, но такие раны не заживают быстро даже у него.

— А если…

— Нет, — обрывает она мягко, но твердо. — Не начинай сейчас договаривать за него плохое. Он уже сделал выбор в пользу жизни. Теперь ему просто нужно время и ты.

С этими словами она уходит, а я снова остаюсь одна рядом с капсулой.

Наверное, в какой-то момент я все-таки устаю сильнее, чем замечаю сама. Не засыпаю нет, но будто проваливаюсь в состояние странной неподвижности, когда смотришь в одну точку и не сразу понимаешь, сколько времени прошло. Меня вырывает из этого не звук, а изменение света внутри капсулы. Он становится чуть ярче, потом мягко пульсирует, и только тогда я замечаю, что показатели на крышке пошли иначе.

Я резко подаюсь вперед.

— Валериан?

Сначала ничего не происходит. Потом его пальцы едва заметно дергаются. Настолько слабо, что я сначала думаю, будто мне показалось. Но нет. Через секунду движение повторяется, уже чуть явственнее, а следом медленно, с какой-то почти нечеловеческой тяжестью приподнимаются веки.

У меня перехватывает дыхание.

Глаза у него мутные, будто сознание только пробивается сквозь боль и лекарственный туман, но это уже взгляд живого, а не безмолвной оболочки под крышкой капсулы. Он несколько секунд просто смотрит перед собой, будто не сразу понимает, где находится, а потом очень медленно переводит взгляд на меня.

И я вдруг совершенно по-дурацки понимаю, что сейчас готова расплакаться от одного только этого.

— Ты… — голос у меня срывается, и приходится сглотнуть. — Ты очнулся.

Его губы двигаются не сразу. Кажется, даже это движение требует от него слишком многого.

— Ты… не ушла, — произносит он хрипло, почти неразборчиво, но я все равно слышу.

У меня внутри что-то болезненно тает.

— Я же обещала.

На его лице, несмотря на ожоги, боль и общую почти мертвенную бледность, появляется тень чего-то похожего на ту самую его холодную, чуть насмешливую улыбку, только сейчас она выходит почти невыносимо слабой.

— Хорошо, — шепчет он.

Я невольно придвигаюсь ближе к капсуле, будто расстояние между нами теперь можно сократить хотя бы так.

— Раэль и Урих живы, — говорю я быстро, потому что почему-то именно это кажется мне самым важным. — Они в порядке. Ты их защитил как и всех остальных на станции.

Он на секунду закрывает глаза, и по одному только этому вижу, какое облегчение испытывает, несмотря на всю слабость.

— Я знаю, — говорит он после паузы.

— Откуда?

На этот раз он чуть сильнее поворачивает голову ко мне. Взгляд становится тяжелее, собраннее, и я понимаю: это уже не просто больной, это снова он. Валериан. Даже в таком состоянии умудряющийся смотреть так, будто держит под контролем больше, чем способен вообще держать мужчина.

— Они не ушли, — говорит он очень тихо.

Я моргаю.

— Кто?

Он делает вдох, от которого даже мне становится страшно, будто это усилие само по себе может снова разорвать его изнутри.

— Те, кто начал это. — Его голос все еще хриплый, но слова уже четче. — Они не ушли со станции. И не одни. На кораблях… есть тот, кто им помогает.

У меня по спине проходит холод.

— Что?

Он пытается сказать что-то еще, но в этот момент показатели на крышке снова дрожат, будто сама капсула недовольна тем, сколько он уже отдал на эти несколько фраз. Я быстро качаю головой.

— Не надо. Молчи. Потом скажешь.

Он смотрит на меня странно, будто спорит между разумом и телом, которое уже почти отключается обратно.

— Не отпускай их поодиночке, — выдыхает он с усилием. — Скажи…

Договорить он не успевает. Взгляд мутнеет, веки тяжелеют, и через секунду он уже снова проваливается в медикаментозный сон.

— Валериан! — я испуганно подаюсь вперед, но показатели, к счастью, не меняются. Просто возвращаются к прежнему ровному, искусственно поддерживаемому ритму.

Ксила оказывается рядом почти мгновенно, будто все это время и так наблюдала за капсулой из соседнего сектора.

— Что он сказал? — спрашивает она сразу.

Я поднимаю на нее взгляд.

— Что они не ушли. Что те, кто все начал, еще на станции. И что на кораблях есть тот, кто им помогает.

Ксила бледнеет так заметно, что даже ее синеватая кожа этого не скрывает.

— Проклятье, — шепчет она. — Я сейчас вызову остальных.

Она уходит почти бегом, а я снова остаюсь рядом с капсулой, только теперь уже с совсем другой тяжестью внутри. Потому что до этого момента все было страшно, но внешне: взрывы, кровь, охота, неизвестный враг, тайная операция. А теперь внезапно оказалось, что опасность еще ближе. Гораздо ближе. И она уже не где-то на разваливающейся станции, а, возможно, на тех же кораблях, где мы считаем себя в безопасности.

Я смотрю на неподвижное лицо Валериана за прозрачной крышкой и медленно выдыхаю.

— Ну конечно, — шепчу почти беззвучно. — Даже очнувшись на пару минут, ты не мог просто нормально прийти в себя. Тебе обязательно надо было сразу принести мне еще один кошмар.

Но, несмотря на слова, у меня внутри уже нет той страшной пустоты, что была раньше.

Потому что он очнулся. Потому что услышал меня. Потому что не ушел. А значит, я тоже не уйду.