Глава 90

О том, что какое-то время у капсулы молча стояли Раэль и Урих, увидели нас спящими и не стали будить, я узнала уже позже. Для меня же эта ночь продолжилась совсем иначе.

Просыпаюсь я не сразу, а медленно, и на удивления какой то счастливой. Сначала я вообще не понимаю, где нахожусь, почему вокруг так тихо и отчего мне так спокойно. Потом возвращается ощущение чужой руки на моей талии, мужского тела за спиной и того странного, почти невозможного покоя, в котором я уснула, несмотря на медотсек, капсулу, страх и весь тот кошмар, что еще недавно рвал нас на части.

Я открываю глаза и вижу прозрачную крышку капсулы совсем близко. Под ней мягко плывут ряды показателей, где-то сбоку мерцают медицинские контуры, а потом я чувствую, как рука на моей талии чуть сильнее сжимается, и окончательно прихожу в себя.

Валериан не спит.

Он лежит и просто молча наблюдал за тем, как я просыпаюсь. Лицо у него выглядит значительно лучше, чем раньше. Следы взрыва никуда не исчезли полностью, но теперь уже видно не ужас, а восстановление. Там, где прежде была разорванная, обугленная плоть, теперь темнеет новая защитная пленка, местами натянутая тонко и блестяще, как живая кожа, которая только начинает возвращаться на место, а на лице уже была кожа. Он все еще слишком бледный, слишком осунувшийся после такой потери крови и силы, но теперь я уже могу смотреть на него без того первичного ужаса, который меня едва не сломал в операционной.

— Ну что, выспалась? — говорит он тихо, и голос у него уже не такой хриплый, как раньше.

Я невольно улыбаюсь.

— Если честно, я давно потерялась, где у вас ночь, а где день.

— Тогда будем считать, что сейчас то время, когда ты просыпаешься у меня в руках. Этого достаточно.

Я чувствую, как к щекам подбирается тепло.

— Ты всегда все сводишь к себе?

— Нет, — почти серьезно отвечает он. — Только то, что действительно имеет ко мне отношение.

— Ты выглядишь лучше, — говорю я, чтобы отвлечься от его глаз.

— А ты выглядишь так, будто впервые за много дней по-настоящему выспалась.

Я молчу секунду, потому что возразить нечем.

— Наверное, так и есть.

Валериан чуть наклоняет голову.

— Значит, капсула у меня хорошая.

— Или объятия, — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать.

Он тут же усмехается, но на этот раз не язвительно, а довольно.

— Я это и хотел услышать.

Я уже собираюсь сказать что-нибудь колкое в ответ, когда крышка капсулы с тихим шорохом начинает подниматься. Я вздрагиваю и вскидываю голову.

Над нами стоит Ксила.

Смотрит она сначала на меня, потом на него, потом на наши совершенно недвусмысленные позы, и в лице у нее появляется то выражение, с которым хороший врач обычно смотрит на пациента, который только что нарушил минимум пять рекомендаций, но при этом неожиданно пошел на поправку быстрее всех прогнозов.

— Ну конечно, — произносит она с сарказмом. — Стоит мне на пару часов отвлечься на остальных раненых, как у меня тут уже не медкапсула, а брачный ритуал с ускоренной регенерацией.

Я тут же пытаюсь отодвинуться от Валериана, но он, кажется, из чистой вредности только крепче удерживает меня рукой.

— Ксила, — выдыхаю я, — это не совсем…

— Это как раз очень даже совсем, — спокойно перебивает она и подходит ближе к панели. — И, если быть честной, я бы давно ввела такую терапию официально, если бы все пациенты после нее восстанавливались так, как милорд за последние часы.

Я моргаю.

— То есть…

— То есть твое присутствие рядом с ним работает лучше половины наших усилителей. — Она быстро пробегает глазами по показателям. — А его наглость, как я вижу, тоже полностью восстановилась. Значит, жить будет.

— Я и не планировал умирать, — лениво замечает Валериан.

— Очень предусмотрительно с твоей стороны, — сухо отвечает Ксила. — Потому что еще одного такого пациента я бы в эту смену не пережила.

Я уже собираюсь выбраться из капсулы окончательно, когда дверь медотсека открывается, и по тому, как резко меняется лицо Ксилы, я сразу понимаю: пришли не просто так.

В этот раз они именно возвращаются.

Входят Раэль и Урих. Урих смотрит на капсулу первым, потом на меня, потом на Валериана, и в уголке его рта мелькает что-то похожее на мрачное удовлетворение, будто он видит ровно ту картину, которую уже видел раньше. Раэль же задерживает взгляд на мне дольше, чем на вампире, и только потом делает несколько шагов ближе.

— Вижу, вы оба решили окончательно добить мою нервную систему, — говорит он тихо.

— Поздно, — сухо отзывается Валериан. — Твоя нервная система и раньше не производила впечатления чего-то устойчивого.

Урих фыркает.

— Прекрасно. Милорд почти цел, снова язвит и уже портит нам кровь. Значит, мир действительно не безнадежен.

Я перевожу взгляд с одного на другого.

— Вы уже были здесь? — спрашиваю я, потому что слишком уж знакомо Урих смотрит на нашу капсулу.

Он усмехается.

— Вообще-то да. Заходили, полюбовались и ушли. Будить вас двоих — это уже не работа, а изощренное самоубийство.

Я чувствую, как снова вспыхивают щеки, но в следующую секунду замечаю выражение лица Раэля, и внутри опять поднимается тревога.

— Что случилось?

Раэль и Урих переглядываются. Нехорошо. Слишком быстро, слишком многозначительно, как делают мужчины, когда за пару секунд решают, кто будет говорить первым и насколько сильно этим испортит всем настроение.

— Мы нашли одного из тех, кто помогал, — говорит наконец Раэль.

Я медленно выпрямляюсь, уже не пытаясь выбраться из капсулы.

— И?

— И с его браслета с нами вышло на связь существо в балахоне, — продолжает Урих, и голос у него становится жестче. — Та самая театральная мерзость, которая решила, что может разговаривать с нами загадками. Оно сказало, что, если мы хотим, чтобы все остались живы, должны отдать ему тебя и Ольгу. Больше никто ему не нужен. Тогда он просто улетит отсюда.

В медотсеке становится тихо.

Я даже не сразу понимаю, что речь идет обо мне и Валериане, хотя это очевидно. Просто разум почему-то до последнего пытается притворяться, будто такие вещи произносят не вслух и не в моем присутствии.

— То есть… — начинаю я и сама слышу, как меняется мой голос. — Они уже не скрывают этого.

— Нет, — отвечает Раэль. — Больше не скрывают.

Я перевожу взгляд на Валериана. Он лежит удивительно спокойно, только глаза у него становятся холоднее. Это почти физически ощущается как будто рядом со мной в одной капсуле вдруг стало меньше воздуха и больше холода.

— Что еще он сказал? — спрашивает он.

— Что мы наивные дети, которые ничего не понимают в этом отвратительном мире, — сухо отвечает Урих. — На вопрос, зачем ему вы двое, отвечать нормально не захотел. Только дал понять, что Ольга для него важнее. А ты, милорд, — приятное дополнение для удовольствия и старых счетов.

Я успеваю только моргнуть, прежде чем Валериан очень тихо произносит:

— Какая лестная формулировка.

— Я тоже оценил, — говорит Урих. — Особенно «для удовольствия». Очень располагает к конструктивному разговору.

Ксила складывает руки на груди.

— А тот помощник?

Раэль мрачнеет еще сильнее.

— Жив. Заперт. Под охраной. Но балахон знает, где медотсек, и следил за состоянием капсулы уже давно.

У меня по спине проходит ледяная волна.

— Значит, он знает, что я здесь.

— Да, — отвечает Урих. — И именно поэтому мы сразу вернулись сюда.

Я выдыхаю медленно, стараясь не показать, как неприятно это слышать. Не потому, что не страшно. Страшно. Но рядом со мной сейчас лежит древний вампир, который едва не умер, а у капсулы стоят еще двое мужчин, готовых разорвать любого, кто подойдет слишком близко. И вот в этом странном, ненормальном ощущении защищенности есть что-то почти безумное.

— И что теперь? — спрашиваю я.

— Теперь, — говорит Валериан раньше всех, — никто никуда никого не отдает.

Раэль невольно усмехается.

— Надо же. А я уж начал опасаться, что ты предложишь добровольно выслать себя красиво упакованным.

— Не переоценивай степень моего благородства, — отрезает Валериан. — Я не собираюсь облегчать жизнь существу, которое уже потратило слишком много ресурсов, чтобы добраться до того, что принадлежит мне.

— Тогда надо усиливать медотсек и решать, как вытаскивать из пленника остальное, — говорит Ксила. — Потому что враг в балахоне начал говорить слишком прямо. А это обычно значит, что дальше будет только хуже.

— Уже хуже, — отзывается Урих. — Но да, я займусь защитой сектора и дожму все маршруты наблюдения. Если этот ублюдок смотрел сюда, я найду, через что именно.

— А я поговорю с пленником, — спокойно говорит Раэль.

Я почему-то совсем не сомневаюсь, что после этого разговора пленник либо заговорит, либо очень пожалеет, что у него вообще есть рот.

Некоторое время все молчат. Я чувствую, как рука Валериана на моей талии сжимает еще сильнее, будто он даже сейчас не собирается меня отпускать, и от этого мне одновременно и жарко, и странно спокойно.

— Значит, вы опять уходите, — тихо говорю я.

Раэль смотрит на меня долго.

— Не надолго.

Я не спорю. Не потому, что полностью верю, а потому, что сейчас не хочу снова превращать все в прощание на бегу.

Урих подходит ближе, опирается ладонью о край капсулы и смотрит на нас двоих с таким видом, будто пытается одновременно оценить угрозу, просчитать маршруты и не начать ехидничать не вовремя.

— Ну что, — говорит он наконец, — картинка, конечно, потрясающе сентиментальная. Но, если вы тут решили окончательно превратить медкапсулу в кровать, постарайтесь хотя бы не умереть до нашего возвращения. Мне и так хватает забот.

Я не удерживаюсь от слабой улыбки.

— Очень трогательная забота.

— Я в принципе мужчина деликатный, — невозмутимо отвечает он. — Просто тщательно это скрываю.

Раэль наклоняется к капсуле, касается моего лба губами, потом переводит взгляд на Валериана.

— Если ты попытаешься встать раньше времени, я лично верну тебя обратно в капсулу.

— Попробуй, — лениво отзывается тот.

— Даже не сомневайся.

И вот этот короткий, сухой обмен вдруг почему-то действует на меня сильнее красивых слов. Они снова спорят. Значит, мир еще держится, а мы еще поборемся.

Когда дверь за ними закрывается и Ксилой тоже, я остаюсь в капсуле вместе с Валерианом и еще несколько секунд просто смотрю на открытую прозрачную крышку над нами, пока не чувствую на себе его взгляд.

— О чем думаешь? — спрашивает он тихо.

Я поворачиваю голову к нему.

— О том, что за последние дни моя жизнь окончательно сошла с ума.

— И только?

Я медлю, потом все-таки говорю честно:

— И о том, что мне страшно. Но почему-то не рядом с тобой.

Он смотрит на меня долго, так долго, что я начинаю чувствовать это взглядом почти физически.

— Правильно, — произносит он наконец. — Бояться надо не меня.