Глава 95

Экран гаснет, но мерзкое эхо его голоса еще несколько секунд будто висит в воздухе. Я стою рядом с капсулой, все еще чувствуя покалывание в ладонях, и никак не могу заставить себя сделать нормальный вдох. Внутри все дрожит от злости, от отвращения, от той липкой, почти животной ярости, с которой я только что слушала, как он спокойно рассказывает о женщинах, которых «пробовал» до меня, о жертве, о долге и о том, что я обязана умереть ради его расы.

— Тварь, — выдыхает Урих на экране так зло, что у меня самой сводит зубы.

Ксила уже рядом. Она хватает меня за запястье быстро, крепко, профессионально, и я только тогда понимаю, что руки у меня дрожат.

— Ольга, смотри на меня, — резко говорит она. — Тебе плохо? Голова, сердце, зрение, шум в ушах?

Я моргаю и с трудом возвращаю взгляд с темного экрана на ее лицо.

— Нет… нет, просто… — сглатываю. — У меня в руках до сих пор как будто ток бегает.

— Покажи.

Я послушно поднимаю ладони. Ксила смотрит внимательно, проводит над кожей сканером из браслета, потом хмурится, но ничего страшного, кажется, не видит.

А Валериан уже пытается приподняться в капсуле, будто только что не лежал полумертвый, а просто отдыхал после длинного дня. Его движение получается резким, злым, и в следующую секунду он почти садится.

— Ложись обратно, — сразу рявкает Ксила.

— Не сейчас, — отрезает он.

— Именно сейчас. Или я тебя усыплю, милорд, и на этот раз без всяких обсуждений.

Он даже не смотрит на нее. Смотрит на меня, и от этого взгляда по коже проходит холод. Не потому, что мне страшно. Потому что я впервые так ясно вижу, насколько он зол.

— Он что-нибудь сделал тебе? — спрашивает Валериан.

И вот эта формулировка, короткая и страшно личная, почему-то цепляет сильнее всего.

— Нет, — быстро отвечаю я. — Ничего не сделал. Только… только остановил всех. И рассказал зачем ему я.

— Этого достаточно, — цедит он сквозь зубы.

Я рассказываю им все что этот гад рассказал мне.

На экране Урих шумно выдыхает, и я вижу, как у него снова загораются глаза. Значит, он уже полез в системы глубже, чем до этого.

— Я поднимаю все, что могу, — говорит он быстро. — Логи, сетку камер, остаточные всплески, контурные сдвиги. Если он снова влез между временем, должен был хоть что-то задеть. Хоть микросбой, хоть тень от перехода.

— Поднимай сразу и станцию, — холодно говорит Валериан. — Он не блефует. Если сказал про заложников, значит, держит именно тех, кого мы не успели вытащить.

Я наконец делаю нормальный вдох и тут же чувствую, как внутри что-то болезненно сжимается.

Конечно.

Это не новая угроза, взятая из пустоты. Живые на станции уже были. Ради них туда шли спасательные группы. Ради них Валериан и закрыл собой взрыв. Значит, вопрос теперь не в том, есть ли у неизвестного люди, а в том, кого именно он успел перехватить, сколько их у него и где он их держит.

— То есть он не бросается словами, — тихо говорю я. — Он указывает на тех, кого вы пытались спасти.

Никто не спорит, и от этого мне становится только хуже.

— Да, — коротко отвечает Урих. — И именно поэтому времени у нас меньше, чем хотелось бы.

Я провожу ладонью по лицу и заставляю себя думать, а не просто дрожать от ярости.

— Сколько их может быть?

Урих на секунду отводит взгляд в сторону, явно просматривая данные.

— Точно не скажу. После взрывов, перебоев и сдвигов часть списка до сих пор плавает. Но живые сигналы на станции есть, и их не единицы. Теперь надо отделить тех, кто просто прячется в разрушенных секторах, от тех, кого он действительно согнал под себя.

— А еще понять, — холодно добавляет Валериан, — когда именно он начал собирать этих людей. До взрыва или уже после.

У меня внутри снова поднимается злость.

— То есть он с самого начала готовил себе живой щит.

— Именно, — говорит Валериан, и голос у него становится еще холоднее. — Поэтому даже не начинай думать, что если пойдешь к нему сама, то спасешь остальных. Нет. Ты просто отдашь себя фанатику, который уже несколько раз показал, что его слово ничего не стоит.

Я открываю рот, но он уже смотрит так, будто заранее знает, что именно я собираюсь сказать, и ненавидит саму эту мысль.

— Но если он начнет убивать заложников…

— Он начнет убивать их в любом случае, если это будет ему выгодно, — резко бросает Урих. — Оля, послушай меня. Такие не торгуются честно. Для него ты цель. Все остальные рычаг. Даже если ты придешь, гарантий у нас не появится. Вообще никаких.

Я ненавижу, когда понимаю, что они правы.

Потому что от этого не легче.

Ксила отпускает мое запястье и сухо произносит:

— Тогда первое, что мы делаем, перестаем терять время на панику. Второе закрываем медотсек окончательно. Третье проверяем, что он мог сделать с Ольгой, пока был здесь.

От последних слов меня будто снова пробирает холодом.

— Со мной?

— Он вывел тебя в пространство между временем, — говорит она. — Он явно как-то зацепился за тебя. Мне нужно убедиться, что на тебе нет ничего лишнего метки, привязки, остаточного контура, биологического триггера, чего угодно.

— Прекрасно, — зло отзывается Валериан. — Сначала этот ублюдок влезает в медотсек, потом влезает во время, а теперь мы еще должны гадать, оставил ли он на ней поводок.

— Да, должны, — жестко отвечает Ксила. — Поэтому либо ты сейчас лежишь спокойно, либо я сделаю так, что спокойно ты будешь лежать уже принудительно.

Я почти жду, что он начнет спорить, но Валериан только переводит на меня взгляд. Очень тяжелый. Очень внимательный.

— Что ты почувствовала в тот момент, когда все снова сдвинулось? — спрашивает он. — До того, как время вернулось.

Я закрываю глаза на секунду, заставляя себя вспомнить точно, а не общими словами.

— Злость, — говорю я медленно. — Очень сильную. До дрожи. До желания разорвать его на месте. А потом в руках как будто пошел ток. Не больно. Но неприятно. И… будто что-то во мне просто рвануло вперед.

— Не рвануло, — тихо говорит Урих. — А ответило.

Я смотрю на экран.

— Что это значит?

Он щурится, и в его глазах снова пробегают строчки данных.

— Это значит, что ты смогла не просто существовать в его пространстве между временем, а нарушить его удержание. Понимаешь, Оля? Не переждать. Не испугаться. Не просто остаться в сознании. А вмешаться.

Я перевожу взгляд на Валериана. Он уже понял, кажется, то же самое, и это ему очень не нравится.

— Она слишком быстро учится, — тихо произносит он.

— Он сам это сказал, — напоминаю я.

— Именно это мне и не нравится, — отвечает Валериан.

Ксила тем временем уже настраивает переносной сканер и кивает мне на соседнее кресло.

— Садись. Не дергайся. И постарайся не думать, что хорошее там нужна нейтральная картинка.

— Очень ободряюще, — бормочу я, но сажусь.

Сканирование идет дольше, чем мне хотелось бы. Сначала холодный свет проходит по рукам, потом по груди, шее, вискам. Потом Ксила повторяет что-то еще, уже другим режимом, и все это время в медотсеке слышно только тихое шуршание приборов, гул капсулы и голос Уриха, который периодически ругается на каком-то своем языке так, что даже без перевода понятно: новости ему не нравятся.

— Что там? — наконец спрашивает Валериан.

— Там очень аккуратный, очень талантливый ублюдок, — огрызается Урих. — Он подчистил почти все. Но не до нуля. Я вижу странные просадки на трех контурах и одну короткую тень в медицинской сетке. Он влезал не только сюда. Он еще и проверял аварийные маршруты эвакуации. И…

Он замолкает так резко, что я сразу поднимаю голову.

— И что? — спрашиваю я.

— И он явно чего-то ждет на станции, — медленно говорит Урих. — Что-то готовит. Слишком много активности вокруг одного старого сектора. Как будто подводит туда питание и при этом очень старается, чтобы мы это не заметили.

У меня под ложечкой неприятно тянет.

— Это может быть место, где он держит людей?

— Может, — отвечает Урих. — Или место, где он хочет устроить красивый финал.

Валериан тихо выдыхает сквозь зубы.

— Раэль где?

— Уже пошел вниз к допросной, — отвечает Урих. — С нашим пойманным другом. Если тот после разговора еще сможет связно мычать, я заберу у него все, что осталось.

Ксила вдруг резко выключает сканер.

Я вздрагиваю.

— Что?

Она не отвечает сразу. Смотрит на показания, потом на меня, потом опять на них.

— На ней нет встроенной биометки, — говорит она наконец. — И это хорошая новость.

Я выдыхаю слишком рано.

— А плохая?

— На тебе остался след контакта. Не физический. Временной. — Она поджимает губы. — Как будто он касался не тела, а самого контура, через который ты входишь в эти свои остановки. Я не могу это снять обычным способом, потому что это не болезнь, не яд и не имплант.

— Он может найти меня по этому следу? — спрашиваю я, и голос у меня звучит спокойнее, чем мне самой кажется возможным.

Ксила медлит.

— Не исключаю.

Валериан поворачивает голову ко мне так резко, что у меня снова сжимается все внутри.

— Тогда ты больше не отходишь от меня ни на шаг.

— Прекрасный план, — хмыкает Урих. — Учитывая, что ты сам пока лежишь в капсуле и строишь из себя страшного защитника в горизонтальном положении. И как оказалось ты не застываешь только в её детских остановках времени, а вот во всем остальном как нам показали ты реагируешь как остальные.

— Урих.

— Молчу. Почти.

Несмотря ни на что, у меня на секунду дергаются губы. Просто потому, что если я сейчас не улыбнусь хотя бы на миг, меня, кажется, начнет трясти уже по-настоящему.

Валериан замечает это сразу.

— Иди сюда, — говорит он уже тише.

Я поднимаюсь с кресла, подхожу к капсуле ближе, и он, не обращая внимания ни на Ксилу, ни на экран с Урихом, просто берет меня за руку. Крепко, но нежно. Так, будто этим прикосновением можно удержать меня здесь лучше любого приказа.

И, может быть, можно.

Потому что только после этого у меня наконец перестают дрожать пальцы.

— Он не получит тебя, — говорит Валериан.

— А остальных?

Он не отвечает сразу. И вот это молчание страшнее любых красивых обещаний.

— Мы вытащим и их, — вместо него говорит Урих. Уже без насмешки. Совсем другим голосом. — Но не ценой твоей головы, Оля. Даже не думай в эту сторону.

Я смотрю на экран, на него, потом снова на Валериана и вдруг понимаю, что они оба уже поняли эту мою мысль раньше, чем я успела сформулировать ее до конца.

Мне хочется спорить. Хочется кричать, что нельзя просто так сидеть и ждать, пока какой-то сумасшедший выберет, кого убить первым. Но я вижу лица этих мужчин и понимаю: они и сами сейчас стоят на том же краю. Просто, в отличие от меня, умеют прятать это глубже.

— Ладно, — тихо говорю я. — Не буду.

Урих смотрит так, будто не верит мне ни на секунду.

— Вот поэтому я и нервничаю, когда ты говоришь «ладно» таким голосом.

— Я серьезно.

— Это еще хуже, — сухо отвечает он.

Ксила наконец складывает приборы и подходит к защитной панели у двери.

— Я запираю сектор в полном режиме. Без моего допуска сюда никто не войдет.

— А если войдет? — спрашиваю я.

Она бросает на меня короткий взгляд.

— Тогда ему очень не понравится.

Урих на экране снова отвлекается на что-то справа, слушает, хмурится и быстро говорит:

— Раэль начал допрос. Если пленник знает хотя бы половину того, что я думаю, скоро у нас будет либо маршрут, либо точное место, куда надо идти.

— А если не скажет? — спрашиваю я.

На этот раз отвечает Валериан:

— Скажет.

От его тона у меня по коже проходит холодок. Не потому, что страшно мне. Потому что я вдруг очень ясно понимаю, как страшно сейчас должно быть тому, кого допрашивает Раэль.

Урих уже собирается отключиться, но в последний момент смотрит прямо на меня.

— Оля.

— Что?

— Если эта тварь снова появится и попытается втянуть тебя туда тяни время. Зли его. Заставляй говорить. И слушай внимательно. Такие, когда начинают чувствовать власть, всегда рано или поздно говорят лишнее.

Я киваю.

— Хорошо.

— И не геройствуй.

— Поздно, — тихо бросает Валериан.

— Вот и я о том же, — мрачно отвечает Урих и отключается.

Экран гаснет.

В медотсеке становится тихо, но теперь эта тишина совсем другая. Уже без тепла и без передышки. Она натянута между нами, как тонкий провод, и я почти физически чувствую, что дальше все пойдет только хуже.

Я стою рядом с капсулой, Валериан все еще держит меня за руку, и именно в этот момент впервые по-настоящему понимаю: сутки — это совсем не много.

А значит, у нас почти нет времени.