Эпилог

Если бы мне кто-нибудь тогда, на станции, сказал, что однажды я буду вспоминать весь тот ужас, сидя в огромной светлой гостиной, пока по полу с грохотом носятся дети, а три моих мужчины одновременно спорят, кто из них больше виноват в этом бедламе, я бы, наверное, решила, что у того просто поехала крыша.

Но жизнь вообще оказалась куда безумнее всех моих прежних представлений о ней.

После станции мы с Валерианом действительно еще долго не вылезали из медкапсул. Ксила сначала злилась, потом ругалась, потом угрожала, а потом просто махнула на нас рукой, потому что очень быстро стало ясно: лечением мы там занимаемся уже весьма условно. Точнее, он продолжал восстанавливаться, а я продолжала убеждаться, что древний вампир, которого все боялись до дрожи в коленях, может быть совершенно невыносимым, упрямым, собственническим и таким невозможным в своей жадной нежности, что у меня от одного его взгляда подкашивались ноги.

Раэль с Урихом, конечно, пытались нам помешать.

Сначала из принципа. Потом из ревности. Потом из вредности.

Ни у одного из них так ничего и не вышло.

Я до сих пор иногда вспоминала лицо Уриха, когда он в какой-то момент не выдержал, вывел на крышку капсулы связь и с самым невинным видом поинтересовался:

— Милорд, ты там еще лечишься или уже окончательно стираешься сам и нашу жену в своих объятиях страсти?

Валериан тогда даже не потрудился скрыть довольную усмешку и, не выпуская меня из рук, лениво ответил:

— Урих, если ты настолько завидуешь, можешь прислать письменную жалобу Ксиле.

— Жалобу? — фыркнул тот. — Я уже почти готов прислать к вам аварийную бригаду. Ольгу вы оттуда вообще когда-нибудь выпустите?

— Нет, — совершенно спокойно сказал Валериан.

Я тогда расхохоталась прямо ему в плечо, а за экраном, помню, очень выразительно выругался Раэль, который, в отличие от Уриха, шумел меньше, но ревновал сильнее. Уже позже, когда мы все были вместе, он признался мне без всяких попыток приукрасить:

— Я в какой-то момент начал ненавидеть эту капсулу.

— За что? — спросила я, хотя и так прекрасно все поняла.

— За то, что в ней был не я.

И вот за эту честность я любила его отдельно и особенно.

Пожалуй, именно тогда я впервые по-настоящему и почувствовала, что мы выжили не по отдельности. Мы выжили как семья. Странная, невозможная, временами шумная до головной боли, ревнивая, упрямая, но любящая. Настолько, что вскоре после всей этой истории жизнь решила окончательно над нами посмеяться и одарить по полной.

Первым отцом стал, конечно, Валериан.

Когда Ксила с каменным лицом сообщила ему, что у него будет не один ребенок, а сразу двое, я, кажется, растерялась меньше, чем он. Этот древний, страшный, холодный милорд тогда просто молча смотрел на нее так, будто кто-то прямо при нем решил переписать законы мироздания, а потом очень медленно перевел взгляд на меня.

— Двое? — переспросил он так серьезно, что я не выдержала и рассмеялась.

— Двое, — подтвердила Ксила. — И нет, это не я решила сделать твою жизнь интереснее.

Урих за моей спиной тихо хмыкнул:

— Будто Ольге для этого нужна чья-то помощь.

— Я все слышу, — предупредила я.

— На это и расчет, — совершенно довольно ответил он.

У нас родились сын и дочка.

Сын был копией Валериана настолько пугающей, что в первые месяцы это одновременно умиляло и настораживало всех вокруг. Те же глаза. То же выражение лица, когда ему что-то не нравилось. Та же царственная невозможность просто лежать спокойно, когда весь мир, по его мнению, обязан был подстраиваться под его желания. Даже Ксила как-то хмыкнула, глядя на него, и сказала:

— Прекрасно. Еще один милорд. Нам определенно не хватало именно этого.

Зато дочка оказалась моей.

Не внешне. Внешне в ней тоже было слишком много от отца, чтобы кто-то сомневался, чья это дочь. Но вот способности… впервые, когда у нее вокруг маленьких пальчиков дрогнуло время, Валериан молчал почти минуту, а потом так осторожно взял ее на руки, будто ему дали не ребенка, а самую драгоценную хрупкость во всей вселенной.

— Она не сломается, — тихо сказала я тогда.

Он посмотрел на меня таким растерянным взглядом что я не смогла сдержать смех. Видели бы этого могучего и страшного вампира сейчас его подчинённые.

Потом отцом стал Раэль.

И, кажется, из нас всех только он один с самого начала верил, что судьба обязательно сделает ему девочку первой. Когда родилась наша дочь, он смотрел на нее с таким невозможным, влюбленным выражением лица, что у меня сердце каждый раз переворачивалось, стоило это вспомнить. А когда довольно быстро стало ясно, что в ней тоже просыпаются мои способности, мужчины уже не выдержали и начали смеяться, что мир, видимо, всерьез решил восстановить мою расу за счет одной нашей семьи.

— Очень удобно, — заметил тогда Урих. — Все остальные будут писать научные трактаты о нас, а мы просто продолжим жить как живем.

— Ты сейчас говоришь так, будто это не ты больше всех радуешься каждому новому ребенку, — заметила я.

— Я радуюсь, — не стал отрицать он. — Но я еще и заранее боюсь того дня, когда эти дети начнут понимать, насколько они все разные, сильные и что именно мы им передали.

— Поздно, — сухо сказал Валериан. — Уже передали.

Потом у нас с Раэлем родились еще двое мальчишек. И вот тут уж вселенная даже не пыталась притворяться изобретательной. Оба были его копиями так точно, что я иногда смотрела на них троих рядом и чувствовала себя женщиной, который зачем-то согласился жить сразу с тремя одинаково красивыми, упрямыми мужчинами.

— Это нечестно, — сказала я как-то Раэлю, когда он держал одного сына на руках, второй спал у него на коленях, а третий, старший, пытался вскарабкаться ему на спину.

Он тогда удивленно поднял брови.

— Что именно?

— То, что вы все такие красивые.

Раэль улыбнулся той самой своей улыбкой, от которой у меня до сих пор внутри все теплело.

— А я-то думал, ты давно с этим смирилась.

— Я смирилась, — ответила я. — Но не обязана же я перестать возмущаться.

И только с Урихом жизнь окончательно решила нас добить.

Потому что, когда отцом стал он, сначала все шло почти спокойно. Почти.

У нас родились двое мальчишек. Слишком живых. Слишком громких. Слишком быстрых. Временами мне казалось, что в них уместился весь запас шалости, который природа когда-либо отпускала на одну семью. Урих, конечно, был абсолютно счастлив и каждый раз заявлял, что это просто идеальные дети, потому что они думают быстрее большинства взрослых, прекрасно разбираются в технике и уже сейчас выглядят как будущая головная боль всей галактики.

— То есть, — уточнил тогда Раэль, — просто маленькие копии тебя?

— Именно, — гордо подтвердил он.

— Бедная мать, — с ледяным сочувствием заметил Валериан.

— Я все еще здесь, — напомнила я.

Но настоящее чудо случилось потом.

Наша дочь.

Сначала мы просто радовались, что у нас родилась девочка. Потом начали замечать странности. Потом эти странности перестали быть странностями и превратились в нечто, от чего даже Урих впервые в жизни сидел молча дольше пары минут.

Она сочетала в себе и его способности, и мои.

Не по очереди. Не разрозненно. А сразу.

Это было так невероятно, что сначала в это не хотела верить даже Ксила. Потом она гоняла бедного ребенка через проверки так осторожно, но тщательно, будто боялась спугнуть само чудо. Потом новость все-таки вышла за пределы нашей семьи.

И вот тогда начался настоящий кошмар.

Вся раса технори будто сошла с ума.

Они выстроились в очередь.

Настоящую.

Приличную на вид, официальную, с представительствами, дарами, документами, намеками, предложениями, дипломатическими визитами и совершенно неприличным количеством желающих «просто выразить уважение семье» и «заранее обозначить глубочайшую заинтересованность в возможном союзе в будущем».

Я тогда сидела за большим столом, читала очередное официальное послание и чувствовала, как у меня начинает дергаться глаз.

— Нет, — сказала я.

— Очень развернуто, — заметил Урих, заглянув через мое плечо. — Но, в принципе, по сути верно.

— Нет, — повторила я уже ему. — Ты это видел?

— Конечно. Это уже седьмое только за сегодня.

— Седьмое?!

Он невинно пожал плечами.

— Я часть отсеял. Самые неадекватные даже не дошли до тебя.

Я медленно положила письмо на стол и посмотрела на него так, что в нормальной семье мужчина бы уже испугался.

В нашей, к сожалению, это работало не всегда.

— Урих.

— Да, любимая?

— Скажи мне, что ты сейчас шутишь.

— Ни капли. — Он уселся на край стола, легко, гибко, как всегда, когда был особенно доволен собой. — Технори умеют считать. И они прекрасно понимают, что если у нашей дочери действительно сочетание обоих рас, то…

— Я не хочу это слышать.

— А придется. Потому что они уже начали строить планы лет на двадцать вперед.

— Я их всех убью.

— Не всех, — задумчиво поправил он. — Некоторые письма были вполне вежливыми.

В этот момент в комнату вошел Валериан, взял со стола одно из посланий, пробежал глазами и так холодно произнес: «Нет», что мне сразу стало легче.

Следом появился Раэль, прочел второе и усмехнулся:

— А я-то думал, только мы умеем сходить с ума заранее.

— Это не смешно, — сказала я.

— А я и не смеюсь, — ответил он, хотя глаза у него все равно улыбались. — Я просто заранее сочувствую всем, кто считает, что сможет однажды подойти к ней без нашего разрешения.

Урих тут же довольно кивнул:

— Вот за это я вас обоих и люблю. Наконец-то разумные мысли.

— Ты сейчас говоришь так, будто сам не виноват в половине этой паники, — заметила я.

— В какой именно половине? В красивой генетике или в слишком влиятельной родне?

— В обеих.

Он наклонился ко мне, быстро поцеловал в висок и шепнул:

— Зато согласись, скучно нам не будет никогда.

И ведь не соврал.

Дом у нас давно перестал быть местом тишины. Он стал местом жизни. Настоящей, шумной, временами безумной. С детским смехом, беготней, ссорой из-за игрушек, спорами из-за воспитания, с ревностью, которая никуда не делась даже спустя годы, с нашими семейными ужинами, где ни один вечер не проходил спокойно, потому что либо дети что-то устраивали, либо мужчины начинали спорить, кто из них лучший отец.

— Очевидно, я, — как-то заявил Урих, когда трое старших мальчишек с восторгом пытались разобрать на части безобидного сервисного дрона.

— Очевидно, нет, — тут же отозвался Раэль. — Потому что это именно после общения с тобой им всем кажется, что разбирать технику до винта — прекрасная семейная традиция.

— Это полезный навык.

— Это катастрофа.

— Это развитие интеллекта.

— Это хаос.

— Это жизнь, все ломать и заново строить, — неожиданно тихо сказал тогда Валериан, и мы все на секунду замолчали.

Потому что он опять попал в самое главное.

Именно так и было.

Это была жизнь.

Та самая, за которую мы тогда дрались на станции. За которую едва не умерли. За которую я готова была отдать все. И, наверное, именно поэтому теперь, когда вечером дом наконец начинал затихать, дети по очереди засыпали, последние огни становились мягче, а я оставалась в кольце рук, взглядов, голосов и совершенно невозможной любви троих мужчин, я иногда все еще ловила себя на одной и той же мысли.

Я выжила.

Не просто осталась жива.

Я дошла до счастья.

Странного. Шумного. Упрямого. Большого до невозможности.

И если бы мне предложили пройти весь этот путь заново со страхом, болью, станцией, черной планетой, медкапсулами, ревностью, ссорами, родами, бессонными ночами и очередью технори к нашей дочери, я бы все равно его выбрала.

Потому что в конце этого пути были они.

И наши дети.

И дом, который мы все-таки сумели построить на любви, которую тогда никто из нас уже не был готов потерять.