Глава 7. Беда, госпожа!

— Нет! Папа! — выкрикиваю я, но он будто меня не слышит.

Упорно не хочет встречаться взглядом ни со мной, ни с мачехой.

На что я надеюсь? В этом доме не будет мне ни помощи и ни защиты.

— Ты что, спустишь ей всё это с рук?! Она нас опозорила, дорогой. Её, как минимум, нужно запереть в комнате, чтобы подумала над своим поведением! — выдаёт миссис Ромуш, и отец небрежно машет рукой и вздыхает.

— Поступай, как знаешь.

После того, как он отмахивается от меня одной фразой, берёт в руки одну из газет, которые уже до дыр должен был дочитать, и садится в излюбленное темно-коричневое кресло у камина.

Нас для него больше нет.

— Стардинг! — рявкает мачеха так громко, что я вздрагиваю.

Высоченный дворецкий тут же отлипает от стены, делает два шага вперёд и кланяется.

— Жду ваших указаний, моя госпожа, — выдаёт он с глубочайшим почтением.

И мне становится ещё страшнее, потому что “запри её в комнате” означает убрать с глаз долой, чтобы не мешала, пока я думаю, что делать дальше. И это очень-очень плохо!

— Отведи эту никчёмную в её комнату и запри! — выдаёт мачеха. — Отныне не давайте ей ничего, кроме чашки риса и воды в день!

— Так это… вашество, — неожиданно подаёт голос повариха, которая всё это время тоже отчаянно изображала из себя часть интерьера. Не выдержала, бедная.

— Что?!

— По вашему приказу она ничего, кроме риса не ест уже полгода. Но одной чашки в день…

— Значит, теперь и этого есть не будет! Ничего! Ни маковой росинки! Уведи её с глаз моих долой! И никто, слышите, никто не смеет её навещать! — добавляет госпожа Ромуш, стрельнув взглядом в повариху и горничную.

Ловлю на себе их сочувствующие взгляды и тихо киваю, заверяя, что всё в порядке, всё обошлось, не стоит вмешиваться. А то и им ещё влетит.

Стардинг, личный пёс матушки, добросердечием не отличается, потому нависает надо мной, как гора, и вякает, чтобы шевелилась, не то за волосы оттащит. И ведь не шутит.

При отце он сильно руки не распускает, но может и толкнуть на лестнице, а потом сказать: “Не слушалась, вашество, брыкалась. Не удержал”. Не знаю, верит ли ему отец, но ничего не говорит.

И вот точно так же грубо, толчком в спину, Стардинг заталкивает меня в комнату, как неугодную рабыню, пускает такой же зловещий взгляд, как и у мачехи, и с явным удовольствием от всего происходящего запирает дверь.

У меня даже такое чувство, что ему платят надбавку к жалованию за доставленные мне муки. И если подумать, то он много старался. Даже избавился от всех старых прислуг, что были ко мне добры, только повариха не захотела уходить.

Но сейчас она мне никак не поможет. Я даже в плечо её не уткнусь.

Всё, что у меня есть, это старая подушка, впитавшая уже много моих слёз, и крохотное оконце, рама которого в “заплатках”. Не очень эстетично, зато больше не сквозит. И откуда только эти дыры постоянно берутся?

Хотя сейчас самая большая дыра не в оконной раме, а в моём сердце. Его, будто неистового выжигали, а оно всё ещё бьётся и болит. И от каждого удара невыносимо, так, что сводит зубы.

Забираюсь с ногами на скрипучую кровать и прижимаю подушку к груди. На эту ночь, а может быть ещё на много дней вперёд она моя подруга поневоле. А я наказана, не пойми за что.

Что же было написано в том письме, что всё так обернулось? Ума не приложу. А всё, что удалось ухватить глазами из того помятого листа “Оракул”.

Оракул, о котором я даже и не думала до этого дня, не то, что не писала. Но отцу, видимо, всё равно. Он поверил им, даже не попытавшись разобраться.

А ведь это не так сложно сделать. Отправить человека, чтобы узнать, были ли разбросаны в академии какие-то листы. Собрать их и сравнить…

Точно! Сумка!

Тут же вскакиваю на ноги и ищу её. Там ведь куча листов, наверняка и этот поддельный будет. Но, увы, в комнате нет ни листов, ни сумки. Как? Куда…

Щелчок замка отрывает меня от мыслей, и я вздрагиваю. Мачеха? Стардинг?!

Нет…

— Госпожа, — появляется в дверях знакомая кудрявая голова поварихи. — Как вы, моя несчастная госпожа?

— О боги, Тая, зачем вы пришли? Вас ведь накажут, если увидят, — пугаюсь я, но повариху это не сильно заботит.

— А как мне спать, зная, что вам не дают ни воды, ни еды. Как же так можно? Это не по-людски! Боги обязательно накажут их, госпожа, а вас вознаградят за терпение, — шепчет она всё те же самые слова, что и всегда.

Раньше я в это верила, а сейчас усмехаюсь с болью.

— Не верите мне?

— Я живу твоими наказами, сколько себя помню. И за моё терпение меня награждали разве что пощёчинами, — вздыхаю я, и повариха взмахивает руками.

— Нельзя так говорить, госпожа! Боги разгневаются на ваши слова. У вас, должно быть, разум помутился от всех этих бед. Давайте я принесу вам хотя бы воды! — предлагает она.

Жажда действительно мучает так, что губы пошли трещинками, но если повариху поймают, то её накажут.

— Не стоит, — говорю ей.

— Но чем же ещё я могу вам помочь?

Эх, если бы я сама знала, чем мне помочь…

— Тот лист, — моментально приходит в голову. — Тот, из-за которого всё это произошло. Ты, случаем, не знаешь, где он?

— Так ваша мачеха в печи сожгла.

Ну конечно…

— А что там написано, ты не видела? — загорается во мне ещё один крохотный лучик надежды.

Увы…

— Коль видела, не смогла бы прочитать, вы же знаете.

Точно. Я учила Таю грамоте, но она запомнила, как писать и читать только те слова, что нужны были при кухне. “Хлеб, масло, молоко” — за секунду прочтёт, а вот на “платье молочного цвета” ей потребуется не меньше минуты. Но она всё равно несравненная умница.

— Госпожа, а может дело в том, что ваш папенька обещал оракулу отдать часть шахт, если тот сосватает вас в женихову семью? — вдруг выдаёт Тая, и я на секунду теряю дар речи.

— Что такое ты говоришь? Папа бы не стал…

— Что слышала, то и говорю, — жмёт она плечами и несколько обиженно дует пухлые губы. — Господа часто путают прислуг с мебелью, вот и узнаёшь то, что не нужно ненароком.

Боги, быть того не может!

Значит, оракул-то написал письмо не по велению божьих знаков, а из-за папы? И это было разоблачено в “моём дневнике”?

Теперь я понимаю ярость господина Герра, но слов, сказанных его самовлюблённым напыщенным сыном, это никак не оправдывает. Даже если мой отец пошёл против традиций и схитрил, называть меня “недоразумением” и заявлять, что на мне не женятся, даже если на континенте я окажусь последней девушкой, это… Это слишком!

Спешу вдохнуть, пока слёзы не наполнили глаза.

Не нужно думать об этом негодяе. Хватит уже того, что вместо сердца в груди пылающая рана из-за него!

— Госпожа, вам плохо? — пугается Тая, но ответить не успеваю.

Я пугаюсь шума за дверью. Тут же щёлкает замок. Таю увидят и накажут.

— Боги! — подскакиваю я, уже собираясь накинуть на повариху покрывало, но этого не требуется. На пороге стоит бледная, перепуганная горничная.

— Госпожа, беда, — выдает она дрожащим шепотом.