ГЛАВА 1. Хозяйка своей жизни

В Истхейвене меня называли ведьмой только те, кто еще не получал мой счет.

Остальные предпочитали слово «госпожа».

Мне оно нравилось больше.

— Держите его крепче, — сказала я, завязывая рукава белого халата. — Если дернется еще раз, я пришью ему ухо к плечу. Случайно, конечно.

Мальчишка на столе побледнел еще сильнее, хотя до этого был уверен, что умирает мужественно. Двое рыбаков, притащивших его в лечебницу, навалились на его руки и плечи.

— Госпожа Адель, он же ребенок, — пробормотал один.

— Ребенок, который решил поспорить с водяным шипастиком, кто из них быстрее схватит приманку зубами.

— Я почти выиграл, — прохрипел мальчишка.

Я наклонилась над ним.

— Ты почти остался без трех пальцев, Тимо. Это разные вещи.

Он захлопнул рот.

Умный мальчик. Иногда боль учила быстрее, чем родители.

Я провела ладонью над его изуродованной кистью. Раны были рваные, глубокие, с зеленоватым краем — яд шипастика уже начал расползаться по тканям. Ничего смертельного, если не ждать до заката и не прикладывать к руке заговоренную капусту, как любила половина Истхейвена.

К сожалению, вторая половина предпочитала прикладывать серебряные монеты и молитвы.

Я ненавидела народную медицину почти так же сильно, как долги.

— Щипать будет, — предупредила я.

— Сильно? — испугался Тимо.

— Нет, конечно. Я просто люблю заранее портить людям настроение.

Рыбаки переглянулись.

Тимо понял.

— Сильно, да?

— Очень.

Я коснулась его запястья двумя пальцами и выпустила магию.

Светлая целительская сила не была похожа на боевую. Она не ревела, не взрывалась, не бросала врагов на стены, не впечатляла девиц на балах и не заставляла лордов склонять головы.

Она работала иначе.

Тише.

Глубже.

Она входила в кровь, выжигала яд, сшивала волокна мышц, заставляла кожу помнить, какой она была до раны. Это было сложнее, чем швыряться огненными шарами. Но драконы веками делали вид, будто все, что не убивает с красивым грохотом, не стоит уважения.

Мальчишка выгнулся, но рыбаки удержали.

— Дыши, Тимо, — сказала я. — Через рот. Если вырвет на мои сапоги, добавлю уборку в счет.

— Вы ужасная, — простонал он.

— Зато с пальцами.

Через несколько минут зеленая муть вытекла из ран темными каплями и зашипела в медном лотке. Я подхватила иглу, наложила тонкие швы там, где магия должна была закрепить результат, и велела ученице подать охлаждающую мазь.

Лина возникла рядом почти сразу. Маленькая, серьезная, с темной косой и вечно испачканным чернилами пальцем. Ей было пятнадцать, она старательно делала вид, что не боится крови, хотя каждый раз бледнела у стола так, будто сама собиралась лечь рядом с пациентом.

— Два раза в день менять повязку, — сказала я рыбаку, который, судя по глазам, был отцом мальчишки. — Три дня не мочить. Неделю не работать сетями. И держать его подальше от шипастиков, гарпий, болотных жаб, подозрительных грибов и собственных гениальных идей.

— А если он сам полезет?

— Привяжите к лавке.

Тимо возмутился:

— Я не маленький!

— Вот именно. Маленьких еще можно списать на отсутствие разума. С тобой сложнее.

Отец мальчишки сдавленно хмыкнул, потом спохватился:

— Сколько с нас?

Я назвала сумму.

Он сморщился, будто я не счет выставила, а предложила продать душу.

— Госпожа Адель…

— Я спасла руку вашему сыну. Скидка за то, что он не лишился пальцев и не будет всю жизнь показывать соседям, как дорого обошелся спор с речной тварью, уже включена.

— Но…

— Можете заплатить частями, — добавила я. — Первую сегодня. Остальное в течение месяца. Рыбой не беру, если рыба пахнет так, будто умерла еще до вылова.

Он облегченно выдохнул.

— Спасибо, госпожа.

Вот за это меня в Истхейвене и уважали.

Не за доброту. Добрых здесь быстро съедали. Не обязательно буквально, хотя пару раз в год и такое случалось — пограничье было щедро на неприятные сюрпризы.

Меня уважали за честность.

Я лечила всех: рыбаков, наемников, торговцев, рожениц, детей, стариков, магов, пьяниц, солдат и даже тех, кто сначала называл меня шарлатанкой. Но я брала плату. Всегда. Деньгами, услугой, редким ингредиентом, работой на лечебницу, информацией — чем угодно, что имело цену.

Бесплатно я больше не спасала никого.

Особенно тех, кто привык считать чужое сердце расходным материалом.

Когда Тимо увели, я вымыла руки в серебряной чаше с очищающим раствором и посмотрела в зеркало над полкой с инструментами.

Из зеркала на меня смотрела женщина, которую придворные три года назад не узнали бы.

И хорошо.

Та девочка осталась в Дворце драконов, на черном мраморе, среди света люстр и чужого шепота.

У меня больше не было мягкого взгляда. Волосы я носила собранными высоко, чтобы не мешали работать. Вместо нежных платьев — темные практичные юбки, плотные корсеты без украшений, белые халаты, которые к концу дня чаще становились серыми, красными или зелеными, в зависимости от того, что именно сегодня пыталось убить жителей Истхейвена.

На левом запястье больше не было браслета Черного Пламени.

Только тонкий шрам.

Почти незаметный.

Я оставила его не потому, что не могла убрать. Могла. Я была достаточно сильной целительницей, чтобы стереть с кожи след от ожога.

Но память иногда полезнее гладкой кожи.

— Госпожа Адель, — Лина переминалась у стола. — Там в приемной Марта с сыном. У него опять живот.

— Он опять ел ягоды возле старого колодца?

— Говорит, нет.

— Значит, ел.

— Почему вы так уверены?

— Потому что дети, мужчины и драконы одинаково плохо врут, когда считают себя умнее всех.

Лина задумалась, потом кивнула, будто я только что раскрыла ей тайну устройства мира.

Я сняла испачканные перчатки.

— Дай ему угольный настой. Марте скажи, что если она еще раз позволит сыну есть светящиеся ягоды, я выпишу счет не за лечение, а за лекцию о материнской бдительности. Лекция будет длинной и дорогой.

— Да, госпожа.

Она убежала.

Я прошла из малой операционной в коридор.

Моя лечебница просыпалась с рассветом и редко засыпала раньше полуночи. Двухэтажное каменное здание на центральной улице Истхейвена когда-то было заброшенным домом сборщика налогов. Местные обходили его стороной: говорили, там по ночам стонут стены, а в подвале кто-то скребется.

Стены действительно стонали — от сырости.

В подвале скреблись крысы.

И то и другое оказалось проще выгнать, чем дворцовое презрение из памяти.

Теперь на первом этаже располагались приемная, две операционные, травная комната, кухня для настоев и мой кабинет. На втором — палаты. Обычные, семейные и одна дорогая закрытая, для тех, кто мог позволить себе страдать на чистом белье под охранными рунами.

Во дворе стояла баня для очищения после проклятий, сарай для припасов и теплица, где росли целебные травы, капризные настолько, будто их воспитывали при дворе.

На вывеске над входом было написано:

ЛЕЧЕБНИЦА СВЕТЛОГО КЛЮЧАХозяйка — Адель ВейраОплата вперед при угрозе побега, смерти или высокомерия

Последнюю строку я добавила после того, как один столичный купец попытался уйти, не расплатившись, потому что «дама-целительница наверняка поймет положение дел».

Дама-целительница поняла.

Через неделю он прислал деньги, извинения и ящик дорогого вина.

Вино оказалось посредственным. Извинения тоже. Деньги я оставила.

— Госпожа!

Из приемной донесся голос моей экономки.

Если Лина была сердцем лечебницы, то госпожа Берта — ее железной печенью. Она переваривала жалобы, счета, родственников пациентов, поставщиков, городских чиновников и мое настроение. Широкая, седая, с лицом женщины, которая могла заставить призрака заплатить за испачканную простыню.

— Что еще? — спросила я, выходя к стойке.

В приемной было шумно. На лавках сидели трое шахтеров с ожогами от подземного газа, беременная жена мельника, старый охотник с рукой в перевязи и Марта, которая прижимала к себе зеленоватого сына. Тот выглядел так, будто светящиеся ягоды собирались светиться обратно.

Берта стояла за стойкой с журналом записей.

Перед ней нервно топтался мужчина в дорогом плаще. Слишком дорогом для Истхейвена и слишком пыльном для столицы.

— Госпожа Адель, — он поспешно поклонился. — Мне сказали, вы лучшая целительница в городе.

— Вам сказали правду. Что случилось?

— Моя жена…

— Рожает? Отравилась? Проклята? Укусил оборотный хорек?

Он моргнул.

— Нет. У нее мигрень.

В приемной стало тихо.

Даже зеленый мальчик перестал стонать.

Я посмотрела на шахтеров. Один из них держал обожженную руку так, будто кожа на ней собиралась уйти отдельно от хозяина. Потом на беременную женщину, которая сжимала живот и дышала через зубы. Потом на охотника, у которого под повязкой явно шевелилось что-то лишнее.

— Мигрень, — повторила я.

Мужчина вспотел.

— Очень сильная. Она не переносит шума.

— Тогда передайте жене, что ей повезло не сидеть в моей приемной.

Берта кашлянула в кулак. Подозрительно похоже на смешок.

— Но я готов заплатить, — поспешил мужчина.

— За срочный выезд к мигрени?

— Да.

Я назвала сумму.

Он оскорбился всем лицом сразу.

— Это грабеж!

— Нет. Грабеж — это когда у вас забирают деньги и не лечат. Я же предлагаю честную сделку: вы платите безумную сумму, я бросаю людей, которым действительно нужна помощь, и иду гладить вашу жену по вискам.

Шахтеры заржали.

Мужчина покраснел.

— Вы грубы.

— Я занята.

— Я пожалуюсь в городскую управу.

Берта подняла взгляд от журнала.

— Можете сразу мне. Я двоюродная сестра главы управы и жена его кредитора.

Мужчина открыл рот, закрыл, снова открыл и наконец выдавил:

— Обычный прием тогда.

— Берта запишет вас после всех экстренных.

— Когда это будет?

Я посмотрела на очередь.

— Если никто не начнет умирать громче остальных, к вечеру.

Он ушел на лавку, обиженный, но уже не такой громкий.

— Следующий, — сказала я.

День покатился дальше.

Я вскрывала нарывы, вытягивала яд, сшивала кожу, снимала детскую лихорадку, вправляла плечо охотнику, из которого в итоге достала не лишнее существо, а осколок клыка болотной кошки. Беременная жена мельника оказалась не в родах, а в ярости: муж запретил ей таскать мешки, и от злости у нее прихватило живот. Я прописала покой, теплый настой и пригрозила самому мельнику, что если он еще раз доведет жену нравоучениями, я устрою роды ему.

К полудню в приемной пахло травами, потом, кровью, хлебом из кухни и мокрой шерстью — кто-то притащил раненую собаку, и Лина умоляюще смотрела на меня до тех пор, пока я не сказала, что собаки тоже платят. Хотя бы преданностью и правом кусать должников.

Пес остался.

К вечеру я успела забыть, что когда-то жила среди мрамора, люстр и людей, которые считали родословную важнее пульса.

Истхейвен был грубым городом.

Неровные мостовые. Ветер с гор, пахнущий снегом и железом. Пограничные башни на северной стене. Рынок, где торговались так, будто каждая морковь была вопросом чести. Люди здесь ругались громко, смеялись громче, врали плохо и платили не всегда вовремя, но хотя бы смотрели в глаза.

Я любила этот город.

Не сразу.

Сначала я приехала сюда почти мертвой от боли и гордости. С маленьким мешком вещей, несколькими рекомендательными письмами Мирабель и таким количеством злости, что ею можно было отапливать дом всю зиму. В первой комнате, которую сняла над сапожной мастерской, протекала крыша. Под окнами дрались пьяные наемники. По ночам разорванная связь ныла так сильно, что я кусала подушку, лишь бы не кричать.

Потом появился первый пациент.

Девочка с жаром.

Я спасла ее.

Потом мальчик, упавший с крыши.

Потом шахтер, которому придворный лекарь в столице сказал бы «готовьтесь к худшему», потому что шахтер не мог оплатить портал.

Потом вдова, потом торговец, потом раненый стражник, потом еще один, потом целая телега после нападения лесных тварей.

Работа держала лучше любых настоев.

Злость тоже.

Через год я выкупила дом.

Через два — открыла второй этаж.

Через три — городские власти сами пришли просить, чтобы я взяла официальный контракт на экстренную помощь гарнизону.

Я согласилась.

С условием оплаты вперед за квартал.

Глава управы тогда сказал:

— Вы суровая женщина, госпожа Адель.

А я ответила:

— Нет. Просто память хорошая.

К закату приемная почти опустела.

Берта считала деньги за стойкой, Лина кормила спасенного пса кусками отварной курицы, а я сидела в кабинете и разбирала записи по поставкам. Через два дня должен был приехать маг-травник Орвин с партией лунного корня, сон-травы и редкой красной мирты. Он всегда привозил товар вовремя и всегда пытался угостить меня пирогами своей сестры, а потом смотрел так, будто вместе с пирогами предлагает сердце.

Хороший мужчина.

Добрый, веселый, без драконьих замашек.

Именно поэтому я держала его на расстоянии.

Добрые мужчины тоже могли причинять боль. Просто потом им было стыдно.

Стыд не лечил.

Я поставила подпись в журнале и потерла переносицу.

— Госпожа Адель?

Лина заглянула в кабинет.

— Что случилось?

— Там господин Тарр принес оплату за жену. И еще яблоки.

— Жена выжила после мигрени?

— Кажется, да.

— Чудеса случаются.

Лина вошла, прижимая к груди папку с картами пациентов.

— Можно спросить?

— Если вопрос не о том, можно ли оставить пса, то можно.

Она покраснела.

— А можно?

— Нет.

— Но он раненый.

— Уже нет.

— Он бездомный.

— Половина Истхейвена бездомная после ярмарки и третьей кружки эля.

— Он будет охранять лечебницу.

— От курицы?

Лина насупилась.

Я вздохнула.

— Пусть переночует в сарае. Одну ночь.

Ее лицо просияло.

— Спасибо!

— И если он съест мои сушеные травы, я выставлю счет тебе.

— Он не съест.

— Все так говорят перед катастрофой.

Лина уже собиралась выбежать, но остановилась.

— Я хотела спросить другое.

Я подняла взгляд.

— Спрашивай.

Она помялась.

— Это правда, что вас звали в столицу? Ну… обратно. В Королевский целительский круг.

Я медленно закрыла журнал.

— Кто тебе сказал?

— Госпожа Берта слышала от главы управы. А он слышал от почтового мага. А тот…

— Достаточно. Источник почти надежнее королевской печати.

Лина прикусила губу.

— Значит, правда?

На столе под стопкой счетов лежало письмо.

Плотная бумага. Золотая печать. Вежливые слова, за которыми пряталось прежнее высокомерие.

Королевский целительский круг выражал восхищение моими успехами в Истхейвене. Королевский целительский круг признавал мой вклад в развитие практической магии. Королевский целительский круг предлагал мне вернуться в столицу на должность старшего специалиста по пограничным проклятиям.

Не главы.

Не равной.

Специалиста.

То есть снова работать на тех, кто будет улыбаться мне на приемах и морщиться, если мой локоть случайно коснется их рукава.

— Правда, — сказала я.

— И вы поедете?

Я посмотрела в окно.

Снаружи темнело. В окнах домов зажигались огни. По улице ехала телега, кто-то ругался у таверны, с рынка доносился запах жареного мяса и мокрой земли. На крыше соседнего дома сидела ворона и орала так, будто тоже имела мнение о столице.

— Нет.

Лина выдохнула слишком радостно и тут же попыталась скрыть.

— Почему?

— Потому что здесь моя лечебница.

— Но там дворец. Статус. Деньги.

— Деньги у меня есть. Статус я куплю дороже, когда они совсем устанут делать вид, что могут без меня.

Лина улыбнулась.

— А дворец?

Я взяла письмо и бросила его в ящик к прочим неприятным вещам: неоплаченным долгам, угрозам от недовольных родственников пациентов и приглашению на зимний бал от леди Севирры, присланному год назад по неизвестной мне причине. Возможно, она хотела посмотреть, как выглядит женщина, которую когда-то сочла побежденной.

— Дворец — это просто большой дом, где слишком много сквозняков.

И призраков.

Но это я уже не сказала.

Лина ушла, а я еще несколько минут сидела в тишине.

Разорванная связь давно не болела так, как прежде. Первые месяцы она жгла каждый день. Потом через день. Потом только по ночам. Потом перед грозой, во время сильной усталости или когда кто-то произносил его имя.

Теперь боль стала старым шрамом.

Она не мешала жить.

Только напоминала, что я умею выживать после того, что должно было меня сломать.

Я встала, подошла к шкафу с настойками и достала флакон горького укрепляющего эликсира. Сделала глоток прямо из горлышка, поморщилась и поставила обратно.

В этот момент где-то далеко за городской стеной ударил сигнальный колокол.

Один раз.

Потом второй.

Потом сразу три быстрых удара.

Я застыла.

Это не пожар.

Не нападение тварей с болот.

Три быстрых удара после двух коротких — военный отряд у северных ворот. Срочный пропуск.

Берта появилась в дверях почти сразу.

— Слышали?

— Весь город слышал.

— Может, опять пограничники?

Я уже снимала рабочий халат и надевала плотный темный плащ.

— Если бы пограничники, били бы южный сигнал. Северный тракт ведет к старой имперской дороге.

— Столица?

— Возможно.

Берта выругалась так, что уважаемый портовый грузчик всплакнул бы от гордости.

Я была с ней согласна.

Столица редко приносила хорошие новости. Обычно она приносила приказы, налоги, высокомерие и людей, которые считали, что слово «срочно» отменяет очередь.

Снаружи поднялся шум.

Не обычный вечерний. Другой. Тяжелый, рваный, с криками и топотом. По улице бежали люди. Где-то заржала лошадь. Потом еще одна. Металл звякнул о камень.

Я вышла в приемную.

Лина стояла у окна, прижав ладонь ко рту.

— Госпожа…

Я подошла к ней.

По центральной улице к лечебнице двигался отряд.

Драконы.

Даже в человеческом облике их было невозможно спутать с обычными солдатами. Слишком ровные спины. Слишком хищная пластика. Слишком много силы, которая давила на воздух, заставляя прохожих отступать к стенам домов.

Их было около двадцати. Черные мундиры порваны, испачканы грязью и кровью. Несколько солдат едва держались в седлах. Один вел лошадь под уздцы, потому что на крупе лежал раненый без сознания. Двое несли носилки.

Над отрядом не было знамени.

Но знак на наплечниках я узнала сразу.

Черное Пламя.

Мир стал очень тихим.

Три года.

Три года я не видела этот знак.

Думала, если увижу, то почувствую боль, злость, страх — что угодно.

Но внутри стало пусто.

Пугающе спокойно.

— Закрыть обычную приемную, — сказала я. — Всех неэкстренных по домам. Оставить две операционные. Подготовить очищающие круги, серебряные инструменты, черную соль, лунный корень и запас крови.

Берта резко посмотрела на меня.

— Вы знаете, кто это?

— Я знаю, чей это отряд.

— Может, их отправить в гарнизонную лекарскую?

Я посмотрела на носилки.

Даже через стекло я видела темный след, который тянулся за ними по воздуху. Не кровь. Хуже.

Проклятие.

Сильное.

Голодное.

Такую магию не оставляли в гарнизонной лекарской, если хотели, чтобы город пережил ночь.

— Поздно, — сказала я. — Они идут сюда.

Лина побледнела.

— Драконы ведь не болеют, да?

— Болеют. Просто громче отрицают.

Дверь лечебницы распахнулась так, что ударилась о стену.

Внутрь ворвался высокий дракон в окровавленном мундире. Лицо серое от усталости, на виске порез, глаза горят золотом.

— Где целительница? — рявкнул он.

Берта медленно подняла брови.

Я вышла вперед.

— Если вы ищете ту, на которую можно орать, ошиблись дверью.

Он резко повернулся ко мне.

На его лице мелькнуло раздражение, потом облегчение, потом отчаяние.

— Нам нужна госпожа Адель Вейра. Немедленно.

— Вы с ней говорите.

Он замер на долю секунды, будто ожидал увидеть кого-то другого. Старуху? Мужчину? Святую с нимбом и бесплатным приемом?

Неважно.

За его спиной солдаты заносили носилки.

Черная ткань. Окровавленные ремни. Чужая рука, свесившаяся сбоку, с длинными пальцами и перстнем, залитым кровью.

Моя магия дернулась раньше, чем я увидела лицо.

Рваная нить внутри груди, молчавшая годами, вдруг ожила.

Не болью.

Криком.

Я не пошевелилась.

Не позволила себе.

Солдаты поставили носилки на пол посреди приемной. Один из них сорвал плащ с лица раненого.

И прошлое вошло в мою лечебницу на чужих руках.

Рейнар.

Лорд Черного Пламени.

Генерал драконьей армии.

Мужчина, который три года назад разорвал меня при всем дворе.

Теперь он лежал передо мной без сознания, смертельно бледный, с черными прожилками проклятия на шее и груди. Его губы посинели. Под закрытыми веками металась тень. Даже его драконья сила, когда-то давившая на зал, теперь рвалась из тела неровными слабыми толчками, словно пламя в очаге, который залили водой.

Кто-то из солдат сказал:

— Спасите его. Мы заплатим сколько угодно.

Смешно.

Когда-то за мое унижение тоже заплатили.

Только не мне.

Я смотрела на Рейнара и чувствовала, как внутри поднимается не слеза, не дрожь, не прежняя любовь.

Холод.

Чистый, ровный, профессиональный.

Я медленно сняла перчатки, испачканные после дневного приема, и бросила их в медный таз.

— Операционная, — сказала я. — Быстро.

Дракон, ворвавшийся первым, шагнул ко мне.

— Вы сможете его спасти?

Я посмотрела на черные жилы проклятия, на мертвенно-серую кожу, на едва заметное движение груди.

Потом на лицо мужчины, который когда-то назвал меня слабостью.

— Смогу ли? — переспросила я.

И впервые за этот вечер улыбнулась.

Не тепло.

Не красиво.

Так, что солдат отступил на полшага.

— Это самый дорогой вопрос в вашей жизни.