36

Я открыла рот, чтобы возразить. Сказать, что всё в порядке. Что я справлюсь. Что я не хочу быть обузой, навязываться, отрывать его от больной дочери. Что моё место здесь, в моём доме...

Но слова застряли в горле комом.

Я зажмурилась и сделала глубокий вдох, пытаясь отогнать навязчивые, мерзкие образы. Искажённое злобой лицо Брагоса. Грубые руки, впивающиеся в меня. Запах вина и пота, скованные верёвкой запястья.

Мысль остаться одной в этих стенах, где каждый уголок, теперь будет напоминать о Брагосе, его прикосновениях, дыхании, была невыносимой.

Дом, который я с таким трудом вернула, внезапно перестал быть крепостью. Он превратился в ловушку, в место, где меня в любой момент могли снова найти.

– Хорошо, – сдавленно выдохнула я, чувствуя, как странное облегчение смешивается со стыдом за свою слабость. – Я поеду с вами.

Моя рука автоматически потянулась к пуговицам его пальто. Я хотела вернуть его, но Энрике остановил меня лёгким, почти невесомым касанием своей руки.

Его пальцы, тёплые и уверенные, лишь на мгновение коснулись моего запястья. Но этого мимолётного прикосновения было достаточно, чтобы я замерла.

– Оставь пальто, Айрис, – сказал он мягко, но непреклонно. Его тёмные глаза смотрели на меня не с жалостью, а с пониманием. – Ты вся дрожишь. А я прекрасно доберусь до экипажа и так. Мороз мне не страшен, я привык.

Я лишь молча кивнула, слишком смущённая, разбитая и подавленная, чтобы найти в себе силы для спора. Кутаясь в невероятно большое, тёплое, пахнущее им пальто, я развернулась и побежала по холодным коридорам в свою спальню.

Сердце бешено колотилось в груди, но не только от остаточного страха. В нём билась странная, трепетная смесь паники, стыда и какого-то нового, незнакомого мне до сих пор чувства.

В спальне царил привычный уют, но теперь он казался обманчивым. Я наскоро схватила небольшую дорожную сумку из мягкой кожи и почти не глядя начала складывать внутрь самое необходимое. Смену белья, тёплый шерстяной плед, туалетные принадлежности, несколько платков.

Руки всё ещё предательски дрожали, заставляя ронять мелкие предметы. Пальцы, онемевшие от пережитого ужаса, плохо слушались, отказываясь завязывать даже простейшие узлы.

Когда я, запыхавшаяся, с сумкой в руке, вернулась в гостиную, Энрике о чём-то говорил с начальником охраны. Увидев меня, он отпустил его и уверенными шагами подошёл ко мне.

Лицо герцога было серьёзным и сосредоточенным. В его руке был небольшой, но плотный конверт из дорогой, кремовой бумаги с оттиском его герба.

– Айрис, это письмо для твоих слуг, – пояснил герцог, протягивая его мне. – Я оставлю здесь одного из своих самых надёжных людей. Он дождётся возвращения слуг, вручит им письмо, подробно всё объяснит и затем лично сопроводит их ко мне в поместье, обеспечив полную безопасность.

Я молча взяла конверт, сжимая его в своих всё ещё холодных пальцах. Благодарность, переполнявшая меня, была так велика, что я не находила слов. Он всё предусмотрел. Позаботился не только обо мне, но и о моих людях, сняв с моих плеч тяжёлый груз ответственности и тревоги за них.

– Спасибо, – наконец выдохнула я. Это единственное слово прозвучало хрипло, но искренне. – Не знаю, что бы я без вас делала...

– Не благодари, – он мягко прервал меня, и в уголках его глаз, казалось, дрогнула тень улыбки. – Нужно спешить. Изабель ждёт.

Мы вышли на крыльцо. Резкий, колючий зимний воздух ударил в лицо, заставив меня инстинктивно глубже закутаться в его пальто. Снег слепил глаза.

– Экипаж готов к отъезду, Ваша Светлость, – доложил слуга, почтительно склонив голову.

Во дворе стоял роскошный герцогский экипаж, запряжённый тройкой гнедых лошадей. Они нетерпеливо били копытом по утоптанному снегу и пускали пар из широких ноздрей. Рядом в ожидании замерли несколько стражников на конях.

– Постойте, – вдруг спохватилась я, поворачиваясь к Энрике. Лёгкая паника сжала сердце. Я чуть не забыла о самом важном сюрпризе, который мог хоть как-то скрасить болезнь бедной девочки. – Подождите, пожалуйста, всего одну минуту. Я хочу взять с собой кое-что для Изабель.

Брови герцога слегка приподнялись от удивления, но в глазах не было нетерпения, лишь любопытство. Не дожидаясь ответа, я подхватила подол платья и юркнула обратно в дом. Затем почти бегом бросилась на кухню.

Туда, где под чистыми листами пергамента лежало миндальное печенье в форме звёздочек, которое сегодня утром испекла Тея. Аромат ванили и миндаля всё ещё витал в воздухе.

Я нашла небольшой, но прочный полотняный мешочек. Бережно, стараясь не поломать хрупкое угощение, сложила его внутрь. Затем крепко затянула шелковую тесёмку, завязав её на два узла.

Когда я вернулась во двор, запыхавшаяся, с драгоценным мешочком в руках, Энрике ждал у подножия экипажа.

– Вот, – прошептала я, слегка смущаясь своего порыва, и протянула ему мешочек.

Он молча взял его из моих рук и передал слуге. Затем помог мне подняться в карету. Его прикосновение было бережным, а пальцы удивительно тёплыми.

Дверца кареты захлопнулась за нами с глухим звуком, отсекая внешний мир. Запирая нас в маленьком, уютном, изолированном пространстве, пахнущем дорогой кожей, полированным деревом и едва уловимым, но устойчивым ароматом его парфюма.

Карета тронулась, плавно покачиваясь на рессорах. Я сидела, кутаясь в его тёплое пальто, и смотрела в замёрзшее окно, как моё поместье медленно скрывается из виду.

Рядом, на противоположном сиденье, сидел человек, который был для меня почти незнакомцем. Далёкой, могущественной фигурой из другого, недосягаемого мира. А теперь... Теперь он спас мою жизнь, моё достоинство и, возможно, мой рассудок.

Он видел меня униженной, испуганной, связанной, и не отвернулся. Не герцог де Васкес, а просто Энрике. Человек с тревогой в глазах, переживающий за свою дочь и… за меня.

Откинувшись на мягкую спинку сиденья и слушая мерный стук копыт, я вдруг заметила, что страх понемногу отступает. Дыхание выровнялось.

Я могла позволить себе закрыть глаза. Передохнуть.

Ненадолго. Всего лишь на этот короткий, драгоценный миг пути. Впервые за долгое-долгое время, я чувствовала себя по-настоящему в безопасности.