Глава 1

Никогда не думала, что встречу старость с бокалом белого и видом на море. Во-первых, потому что белое мне всегда казалось недовином — как кофе без кофеина, мужчина без фантазии или шоколад без сахара. А во-вторых, потому что на море я никогда не ездила. Совсем. Ни в Турцию, ни в Сочи, ни даже в Анапе не валялась пузом к солнцу. Всё как-то работа, муж, дочка, потом снова работа. Потом не стало дочки, а потом и мужа. Да, именно в такой последовательности. Нет, он не умер. Просто в какой-то момент исчез из моей жизни. Сначала умерла она. В три года. Менингит. А он — он просто ушёл. К жизни полегче. Где нет больниц, таблеток и женщины, которая больше не улыбается. А я осталась. С пустыми руками, полными дежурств и хронического одиночества. И вот теперь — я. Пятьдесят восемь. С хирургической точностью вырезанные мешки под глазами, ощущение усталости, встроенное в позвоночник, и… билет на круиз. Да, я продала украшения, закрыла накопительный вклад и махнула рукой на «всё равно никому я не нужна, кроме кота, но он сдох в прошлом месяце». Круиз. All inclusive. Последний глоток воздуха перед окончательной остановкой сердца. «Приятного путешествия», — сказала девушка на ресепшне и вручила мне карточку от каюты. А я подумала: спасибо, дорогуша, ты даже не представляешь, насколько оно мне нужно. И, ты знаешь, всё шло неплохо. Два дня я валялась на лежаке, пила дешёвое шампанское из пластикового бокала, ела клубнику в шоколаде, пока не начала чесаться, и даже загорела. То есть не загорела, а, скорее, запеклась. Я снова смеялась. По чуть-чуть. Сдержанно. Как человек, который боится, что за радость опять придётся платить. А потом пришёл шторм. Не метафорический, не внутренний — а самый что ни на есть честный, с ветром, грохотом, воплями и капитаном, который орал в микрофон что-то тревожное, хотя я уверена, он хотел просто попрощаться. Люди бегали, судно кренилось, официанты роняли посуду, кто-то молился, кто-то визжал… А я просто стояла у борта, вцепившись в поручень, и думала: Ну вот и всё. Даже на отдыхе не дали полежать спокойно. Потом был грохот. Мгновение — и темнота. И ещё мысль: только бы не в аду, только бы не в аду… * * * Я резко села — ну, как резко… как может сесть женщина, у которой внутри почти шестьдесят, а тело вдруг реагирует как у балерины после отпуска. Никаких хрустов в коленях, никакого тянущего низа спины. Руки — тонкие, бледные, как у фарфоровой куклы. Ладони гладкие. Ногти — розовые, без трещинок и заусенцев, как будто их не грызли взахлёб во время ночных дежурств в реанимации. Я машинально провела пальцами по щеке. Кожа — как крем, нежная, бархатная. Ни одной морщины. Ни одной! Ни сеточки у глаз, ни любимой складки между бровями, которую я десятилетиями выращивала под мужиков, пациентов и цены на коммуналку. Подняла локон волос — густой, тяжёлый, светлый. И длинный, зараза. Такой, чтобы завивать и мучиться, а не завязать в хвост и забыть, как я привыкла. Это тело — не моё. Моё знало, что такое бессонные ночи, кофе на бегу, укольчики в поясницу и компрессы от артрита. А это — нежное, новое, почти нераспакованное. Как дорогая сумка из бутика, которую тебе выдали без чека и инструкции по применению. — Мамочка, — шепчет девочка, крепко прижавшись ко мне, — ты правда снова будешь со мной? Не уснешь так надолго? Я смотрю на неё, и у меня внутри что-то обрывается. Я не знаю, кто она. Не знаю, кто я. И уж тем более не знаю, кто и когда успел нарядить меня в платье из эпохи «приговор за прелюбодеяние». Но я точно знаю одно: мне нужно срочно понять, что здесь происходит. Потому что в моей голове — заслуженная пенсия, теплоход, расписание экскурсий и гастроэнтеролог в каюте номер пять. А вокруг — трюм. Солома. Корсет. И девочка, которая боится, что я снова усну. Усну… ладно. Про это я подумаю потом. А я и сама не уверена, что не усну надолго или что не сплю сейчас. Потому что либо я сошла с ума, либо кто-то очень изощрённо пошутил над всей моей жизнью. И, если честно… Я даже не уверена, чего мне бояться больше. Я попыталась встать. Аккуратно, наощупь, как человек, который не уверен: под ним пол или иллюзия. Колени подогнулись — но не от старости, как я привыкла, а, скорее, от страха. Тело было гибким, лёгким, чересчур отзывчивым. Я чувствовала себя как в чужой одежде: вроде сидит красиво, но каждый шов — чужой. Девочка не отпускала моей руки. Она была теплая, трепетная, и всё время заглядывала в лицо, будто проверяла, не исчезну ли я снова, как, вероятно, случалось прежде. Я не знала, кто она. Но её ладошка в моей — ощущалась пугающе правильно. — Ты дышишь странно, — тихо заметила она. — У тебя всё ещё простуда? Я моргнула. Горло действительно першило, в груди сидел хрип. Значит, здесь я ещё не оправилась от болезни… Правда, КТО не оправился? Я точно не болела в круизе. Лёгкий кашель вырвался сам, глухой, сухой. — Мне лучше, — сказала я, и голос мой тоже был чужим: выше, мягче, с каким-то благородным послевкусием, будто принадлежал женщине, которую слушали на балах и зачитывали стихи. Не я. Точно не я. Я потянулась поправить волосы — и тут… Сверху что-то скользнуло по плечу. Ловкое. Мохнатое. Прыгнуло с балок и уселось на ближайший ящик. На меня уставились круглые, наглые глаза, блестящие, как пуговицы на мундире. — Эм… — только и выдала я. Обезьянка. С жёлудём в лапках, с ошмётками ткани в зубах и выражением «чего уставилась, двуногая?» в каждом движении. — Это Оскар, — спокойно сообщила девочка. — Он со мной дружит. Иногда. Оскар наклонил голову, быстро обнюхал воздух, потом закинул голову, открыл рот и… чихнул. Прямо мне в лицо. Я, между прочим, врач. Я знаю, сколько заразы может нести в себе мелкое пушистое создание с влажным носом. И всё же я осталась неподвижной, потому что — ну, чего уж. На фоне всей этой шизофрении обезьянка — самое логичное. — Он забрал твою ленту, — добавила девочка, почти извиняясь. — Наверное, думает, что она вкусная. Я медленно, очень медленно опустила взгляд — и увидела, как Оскар азартно жует розовую шелковую ленту, которую, судя по всему, только что вытащил у меня из волос. Прекрасно. Очередной минус к карме: милая девочка, болезнь, тело незнакомое, обезьянка вороватая, а я — в чьей-то жизни, как слон в аптеке. И всё это — до первой чашки кофе. Хотя… нет. Ни кофе, ни аптеки. Только солома, корсет, шерсть и кашель. Может, я всё ещё сплю? Хотя если это сон — пусть кто-нибудь уже поменяет сценариста. Я обернулась к двери. Старая, деревянная, с ржавыми петлями и щелью у основания, через которую тянуло холодом, сыростью и… чем-то мясным. Снаружи было не то чтобы лучше — судя по звукам, корабль жил своей бурной жизнью. Где-то сверху скрипели канаты, кто-то грубо ругался, металл глухо ударялся о дерево. А у меня было только одно желание: выйти. Найти зеркало. Или календарь. Или будильник, который меня разбудит. Я сделала шаг. Юбка тяжёлая, корсет давит в грудь, но ноги шли легко. Слишком легко. Будто привыкли к этому полу, к этой походке. Будто они — не мои. — Ты к папе? — радостно спросила девочка, подскакивая ко мне, как маленький цветочек на ножке. Я застыла. Если она сейчас скажет ещё, что папа — это какой-нибудь генерал, или, чего доброго, сам Пётр I, — я выскочу за борт и поплыву обратно в XXI век вплавь. В халате. С тапками. — Эм… — начала я. Коротко, нервно. Универсальный звук, который может значить всё: от «да, конечно» до «позовите санитаров». — Ты же вчера пряталась, мама. Мы дальше играем? Или уже всё? — Она спросила с надеждой, крепче сжимая мою руку. * * * Я выглянула наружу аккуратно, как мышь из-под плинтуса — только в платье и корсете. Сначала высунулась одна рука, потом голова, потом вся я, поэтапно, как товар на распродаже. Солнечный свет хлестнул в лицо так, что я чихнула и едва не свернулась обратно в темноту. Но поздно. — ОЙ, МАТЬ БОЖЬЯ! — заорал кто-то сверху. Я замерла. И только потом поняла, что все, ВСЕ, кто находился на палубе — а их там явно было не меньше взвода — повернулись ко мне как один. — Княгиня? — растерянно выговорил ближайший матрос. — Она же в поместье осталась! — другой недоверчиво вытянул шею. — Тише ты, — одёрнул его товарищ, испуганно оглянувшись на штурвал. Следующая секунда прошла в тишине. А потом кто-то уронил ведро, кто-то споткнулся о якорную цепь, а кто-то крестился так быстро, что едва не вывихнул себе кисть. — Тащи её, пока не упала обратно, — прошипел один матрос. — Только аккуратно! — зашептал другой. — А то потом скажут — убили… Я даже слова не успела вставить, как ко мне уже кинулись два парня — один ухватил за локоть, второй за корсет (извините, что?!), и вот уже я вылетаю на солнечную палубу, как поздняя капуста из повозки, прямо под одобрительный гул моряков и чей-то возглас: — Жива!!! Но что-то больно бледная! — Матрос крикнул с таким облегчением, будто ждал совсем другого. А ещё через секунду… Матросы отпустили мои локти, и я едва удержалась на ногах. Ветер подхватил юбку; десятки незнакомых глаз следили за каждым моим движением. Я сделала шаг, ещё один. Девочка прижалась сбоку, маленькая рука крепко сжала мою. Я не знала, куда смотреть, куда идти и кто из всей этой формы командует. Но он стоял прямо передо мной. Высокий, безупречно выпрямленный, с рукой, лежащей на эфесе шпаги, и таким лицом, что по нему можно было изучать строевую выправку. Он не закричал. Не бросился. Просто смотрел. Долго. Прицельно… Он стоял у штурвала, как воплощённая военная поэзия: загорелый, плечи широкие, форма строгая, будто с рекламного портрета. Волосы тёмные, немного растрёпанные ветром. Глаза… холодные. Настолько холодные, что Северный Ледовитый в сравнении с ними — курорт для пенсионеров. Он посмотрел на меня. Прямо. Без эмоций. Без удивления. Просто как на неприятное воспоминание, которое внезапно материализовалось в полный рост. В груди что-то дрогнуло. Нет, не бабочки. У меня для них возраст не тот, да и не сезон. Но вот что-то… сместилось. Встрепенулось. Потому что он был… красивый. До обидного. До глупого. До «ну за что мне такое наказание?». И что-то в его взгляде… было личным. Ледяным. Ломким. В нём не было вопросов — только выводы. Он шагнул ближе. По палубе пронеслось напряжение, как гул далёкого грома. — Какого чёрта ты здесь делаешь? Голос у него был ровный, глухой, но в каждом слове — удержанная ярость. Не вспышка, нет — огонь, прикрытый слоем льда, как у хорошо натренированного палача. Без истерик. Без лишнего. Я сглотнула. Он… знал меня. — Я… — начала я, не зная, что вообще можно сказать в такой ситуации. “Извините, у меня отпуск начался странно”? — не подходило. — Ты должна быть в Угринском поместье, под присмотром, под надзором. — Он смотрел в упор, в самую душу. — Ты была изгнана. Три года назад. Он подчеркнул последнее. Каждое слово било по вискам. — С ребёнком, — добавил он с таким тоном, будто говорил о контрабанде. — С девчонкой, которую ты пыталась назвать моей дочерью. Я застыла. Рядом девочка сжалась ещё крепче. Он перевёл на неё взгляд. На секунду. И отвёл. Холодно. Так смотрят не на ребёнка. На вещь, которую не заказывали. — Кто впустил тебя на мой корабль? — Он смотрел на меня всё жёстче. Я молчала. Потому что не знала, как сюда попала. Потому что ещё пару часов назад думала, что нахожусь в круизе с группой сердечников и экскурсоводом-истеричкой. — Так и знал, — раздалось сбоку, ядовитое, скользкое. — Сюрприз, ваше сиятельство. Любовь, как говорится, найдёт путь… даже на военное судно. Говоривший был худощав, в узком камзоле и с лицом, созданным для сплетен. Он смотрел на меня с выражением, будто только что увидел таракана в пирожке — и собирался распробовать до конца. — Скуратов, — бросил капитан холодно, даже не глядя на него. — Молчите. Пока я не велел говорить. Скуратов молча поклонился, но уголки губ его всё равно подрагивали от еле сдерживаемой насмешки. Я чувствовала, как у меня слабеют колени. Корсет давил в грудь, девочка дрожала рядом, а над головой кто-то негромко хрюкнул. Сверху, по канату, с грацией комичного беса, соскользнула обезьянка. Та самая. Моя, как я думала. Она плюхнулась рядом на тюк, деловито почесала ухо — и кинула ленточку мне под ноги. — Оскар, ко мне, — негромко приказал капитан. Обезьянка вздрогнула, поднялась и… послушалась. Я смотрела, как она, моя трюменная подружка, запрыгивает на плечо к нему. К капитану. Он — её хозяин. Он — командует и ей, и людьми, и морем. А я? Я не знаю даже, как меня зовут в этом теле. — Уведите в каюту для гостей, — распорядился он спокойно, без лишних эмоций. — Я сам её допрошу. И ушёл. Не бросив ни взгляда на девочку. Ни одного.