Глава 2

Когда дверь с резным латунным замком щёлкнула за нашей спиной, я наконец выдохнула. Не облегчение — скорее, остатки воздуха, что чудом задержались в лёгких после всей этой вакханалии. Каюта оказалась неожиданно просторной — по меркам судна, конечно. Полы — натёртые сосновые доски, местами кривые от старости и морской влаги. Потолок низкий, с массивными балками, от которых свисали подвесные фонари. По левому борту — резная койка с высоким изголовьем, застланная покрывалом с гербом флота: двуглавый орёл в венце из якорей. Рядом — навесной шкафчик из тёмного морёного дуба, с потёртыми медными ручками в виде дельфинов. У стены стоял письменный стол с инкрустацией, целая империя из ящиков и секретеров, на котором аккуратно разложены навигационные приборы: секстант, портолан, циркуль, какие-то перья и бутыль с густыми чернилами. У стены — офицерский сундук, приоткрытый, с аккуратно сложенными мундирами. Возле двери — подвешенная на крюке шпага в ножнах, явно не бутафория. Но главной чертой комнаты был иллюминатор. Один. Круглый, мутный от соли, с видом на море. Через него проникал тусклый свет, от которого тени казались длиннее, чем следовало бы. Девочка сидела на сундуке, уткнувшись лицом в колени. Она не просто молчала — вздрагивала всем телом, как котёнок, которого только что прогнали из тёплого дома. — Зайка… — я села рядом, осторожно. Корсет мешал, но я приспособилась. — Не плачь. Мы не виноваты. Она всхлипнула. — Почему… — голос у неё был сиплым, едва слышным, — почему тот… дядя кричал на нас? Он злой? Я обняла её. — Он… не понял, кто мы. — Это было ближе всего к правде, которую я могла ей выдать. — Он просто испугался. Иногда взрослые пугаются и становятся… не очень хорошими. — Он папа? — Девочка подняла на меня растерянные глаза. Я замерла. В груди сжалось. Я не знала, что сказать. Не знала, кому он папа. Кому был. Кого прогнал. И почему это всё теперь на мне. — Я рядом, — прошептала я. — Главное, что я с тобой. Она прижалась крепче. Когда её дыхание стало ровнее, я встала. Медленно, пошатываясь. Оглядевшись, я подошла к шкафчику у стены — он слегка приоткрыт. За деревянной створкой — крошечное, но настоящее зеркало, овальное, в резной бронзовой оправе, с пятном от времени на краю. Но всё же… зеркало. Я заглянула. И замерла. На меня смотрела девушка. Молодая. Тонкая. С идеальной кожей, чуть раскрасневшимися щеками, длинными пепельными волосами, собранными небрежно, но красиво. Серо-голубые глаза — с оттенком стали. Высокие скулы. Полные губы. Гордая линия подбородка. Я не узнала себя. Вообще. Раиса Евгеньевна, хирург из Москвы, женщина с лишним весом, шрамами от операций и кругами под глазами — исчезла. А вместо неё — аристократка, будто вышедшая из парадного портрета. Княгиня. Та самая, которую этот капитан, адмирал, командующий кораблём — ненавидел. Я провела пальцами по щеке. Она была горячей. Живой. Не сон. — Кто ты? — прошептала я своему отражению. И зеркало… не ответило. Каюта утопала в тишине. За иллюминатором бесновалось море, ветер свистел в снастях, судно жило своей громкой, шумной жизнью. Но здесь, в деревянной коробке с потемневшими стенами, было всё слишком тихо. Я сидела на краю койки. Девочка — свернувшись клубочком рядом. Она прижалась, словно чувствовала, что я — единственное, что у неё есть. Дверь отворилась мягко, почти беззвучно. Он вошёл. Рост. Осанка. Манера двигаться — точная, размеренная, будто он шагал по парадному залу, а не по кораблю, покачивавшемуся на волнах. На нём — тёмно-синий камзол, застёгнутый строго. Волосы гладко зачёсаны. Ни одного лишнего жеста. — Добрый вечер, мадам, — произнёс он, и голос его был бархатным… если бы бархат был нашит на стали. Я подняла глаза. Впервые смотрела на него внимательно, а не как на гневного призрака. Его лицо было безупречно выточено, как бюст римского сенатора. Высокие скулы, строгий прямой нос, губы, сжатые почти в ниточку. И глаза — серые, как штиль перед штормом. — Не сочтите моё появление бестактным… уж куда мне по бестактности до вас, — продолжил он. — Но я счел необходимым задать вам несколько вопросов. Мы не виделись три года. Ваше внезапное появление на борту моего корабля требует объяснений. Я сглотнула. Молчала. — Позволю себе напомнить, — продолжил он так же спокойно, — что после скандала, сопряжённого с… некоторыми обстоятельствами, вы были отосланы в Угринское имение. Под надзор. Он прошёлся по каюте, не глядя на меня. Руки за спиной. Плечи прямые, как у парадного портрета. — Я не получал вестей от вас. Ни просьб. Ни раскаяния. И был уверен, что вы, Анастасия, вняли моим словам. Однако теперь вы — здесь. С ребёнком. Он произнёс это последнее с паузой. Не грубо, не резко. Но так, что от этих двух слов у меня внутри всё съёжилось. — Поясните, — сказал он, повернувшись ко мне. — Как вы оказались на борту «Северного льва»? И кто из моих офицеров содействовал вам? Я пыталась найти хоть одну правдоподобную версию происходящего. Хотела выдать всё: что я не она, что я — врач, что у меня была жизнь, Москва, кофе, метро, аптечки… — Простите, — выдавила я. — Я… плохо себя чувствовала. Очнулась здесь. Словно… во сне. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Во сне, — повторил он почти задумчиво. — Интересно. Три года вы провели в тишине. И теперь возвращаетесь… внезапно. На военный фрегат. В сопровождении ребёнка, которого столь рьяно называли моей дочерью, когда в последний раз стояли передо мной с такими же слезами лжи. Я не знала, что страшнее — его спокойствие или то, что он обвиняет меня в том… чего я совершенно не знаю. Мне надо об этом подумать не то я с ума сойду. — Позвольте напомнить, мадам, — сказал он, — по церковному закону вы всё ещё моя супруга. Но между нами всё давно окончено. Вы изгнаны. Я не желал видеть вас. И уж тем более — видеть вас здесь. Он подошёл к двери. — До моего решения вы останетесь в этой каюте. Будете снабжены едой, водой, всем необходимым. Лиза, — он едва бросил взгляд на девочку, — останется с вами. И следите, чтоб ребенок не бегал и не лазил где попало. Он взялся за дверную ручку. И бросил, уже не глядя: — Не пытайтесь вновь коснуться прошлого. Оно сгорело. И его пепел — на вашей совести. Он ушёл. Оставив после себя ледяной след на моей душе, в воздухе, в груди. А я сидела, прижимая к себе девочку, не зная, чью жизнь мне теперь надо прожить. И хватит ли на это — моей чужой души.