Глава 3

Я проснулась не от шума, не от крика, не от храпа — от тишины. Такой звенящей, как перед выстрелом. Тишины, в которой было слышно, как скрипит в такт качке старинный шкаф, как стонет дерево под ногами корабля, и как моё новое сердце стучит — молодо, уверенно, слишком не по-моему. Осторожно приподнялась. Рядом, свернувшись калачиком, спала Лиза — кудрявая, теплая, с носом, уткнувшимся в подушку. Дышала прерывисто, как котёнок. Я накрыла её одеялом повыше — инстинктивно, не думая, не рефлексируя. Как будто всегда так делала. Как будто это действительно моя дочь. Потом посмотрела вокруг. Каюта, в которую нас определил тот угрюмый, чертовски красивый адмирал, при утреннем свете выглядела уютнее. Медный таз в деревянной подставке, резной шкафчик, стол с потёртой столешницей. Единственное зеркало поблёскивало за дверцей шкафа. Роскошь весьма относительная, но после соломы в трюме — почти дворец. Я медленно села, нащупала свои — нет, не свои — бёдра под тонким покрывалом. Они были гладкими. Упругими. У них не было целлюлита, растяжек, сосудистой сетки и привычного следа от резинки после медицинских колгот. Я ощутила это и сжала челюсти. Не мои. Чужие. Идеальные. Противно идеальные. В голове звенело, как после наркоза. Всё происходящее казалось плохо прописанным романом, где автор — явный садист, но с чувством вкуса. Только я была не героиней, а заложницей сюжета. А за окном — качалось море. Медленно, неторопливо. Как кот, играющий с добычей. Солнце скользило по воде, вырезая блики, похожие на клинки. И всё это — и корабль, и девочка, и корсет, в который я теперь впихнута судьбой — казалось декорацией. Сном. Театром. Фантазией, с которой кто-то перестарался. И всё же… Когда Лиза во сне потянулась ко мне, как к единственной в мире — я поймала себя на том, что не хочу, чтобы это был сон. Даже если он не мой. Даже если я в нём просто дублёрша. И чёрт с ним, что лицо чужое. Если эта девочка — моя хотя бы на время… Я сыграю. Я справлюсь. Пусть это будет мой самый странный день дежурства. Но, чёрт возьми, я хирург, а не трус. И если уж жизнь решила мне подбросить такую операцию — я её проведу. Без наркоза, без права на ошибку, но с чётким пониманием: отступать некуда — за мной ребёнок. Лиза зашевелилась в постели, зевнула так широко, что чуть не свернула себе шею, потёрла кулачками глаза, вынырнула из одеяла — и посмотрела на меня. Прямо. Без страха. Без сомнений. С той самой, безоружной и безапелляционной уверенностью, с какой смотрят только дети и бездомные котята. — Мамочка… — пробормотала она сонно, и я сжалась от неожиданности, как лягушка под молнией. — Ты больше не болеешь? — Она тревожно заглянула мне в лицо. — Ты так долго спала… — продолжила она, и, Боже милостивый, как же она это сказала! Не с обидой. Не с тревогой. А с привычной детской констатацией факта. Как будто «спала» — это диагноз, а «не болеешь» — долгожданное выздоровление. Я приподнялась, подставив спину под утренний свет, и натянула улыбку. Она вышла косая, нелепая, будто её вырезали из марли и приклеили на скотч. Но Лиза не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Что-то прошептала, потянулась ко мне и вдруг — взяла и обняла. Просто. Без объяснений. Без разрешения. Обняла, прижалась — тёплая, мягкая, пахнущая подушкой и ванилью — и выдохнула: — Я тебя люблю. Я села, как копьём пробитая. В переносном, но не менее эффектном смысле. Руки сами легли на её плечи, осторожно, как на стеклянную куклу. Я провела пальцами по кудрям — спутанным, шелковистым, немного влажным от сна. Они оказались почти такими же, какими были у моей… моей девочки. Моей Нади. Моего солнца, которое сгорело слишком рано. И что-то внутри меня — не сердце, не мозг, не материнский инстинкт, а какая-то древняя, упрямая, как старуха на базаре, часть моей души — вздрогнула. Зашевелилась. Я не знала, кто эта девочка на самом деле. Не знала, где кончается моя жизнь и начинается чужая. Но в этот момент, с её ладонью, прижатой к моей груди, с её дыханием, горячим, как чай, и с этим «мамочка» на губах — мне вдруг стало не всё равно. Ни на неё. Ни на себя. Ни на этот корабль, эту эпоху, эту фальшь. Пусть всё вокруг — декорация. Пусть тело чужое, имя — липовое, а судьба — запутанная, как кружева на ночной сорочке. Но она — реальна. Тёплая. Доверчивая. И сейчас — моя. И мне впервые за очень, очень долгое время захотелось остаться. Не выжить. Не сбежать. Остаться. Хоть на один день. Хоть в этом теле. Хоть в этой, чёрт побери, сказке без инструкций. Зеркало молчало. Как и положено приличному зеркалу на корабле. Ни тебе совета, ни даже язвительного замечания. Просто отражение — и всё. Лицо, гладкое, словно его отфотошопили небесной канцелярией: кожа, белее которой только меловая доска, глаза — серо-голубые, будто облака собрались на чаепитие. Брови — как выведенные под линейку, ресницы — что у коровы на модном дефиле. Всё при мне, всё симметрично, всё… не моё. Я смотрела в глаза этой женщине, что таращилась на меня с позолоченной рамы, и не могла понять: она — кто? Маска? Или уже я? Может, в какой-то момент я просто перестала быть Раисой — уставшей женщиной в белом халате, которая когда-то мечтала о тёплом доме, горячем чае и тихом счастье? Может, я теперь и есть она — княгиня с лицом аристократической муки, с талией осиной и прошлым, в котором есть измена, изгнание и дочка, которую не признаёт собственный отец? Фальшь. Я ведь чувствую её. На кончиках пальцев, в каждом взгляде команды, в этих роскошных кружевах, что мешают дышать не только из-за корсета. Но… эта фальшь стала бронёй. Толстой, надёжной. Я ею закрываюсь, как раненая кошка — газетой на обочине. Вот только броня эта трескается. На удивление быстро. Словно чужая жизнь, что натянули на меня, как платье из бутика — оно сидит слишком хорошо. Так, что становится страшно: а если сшито по мне? Я отвернулась от зеркала — оно всё равно не скажет, кто я теперь. Села у окна. Море за стеклом покачивалось, как мудрый старик, что всё видел, всё знает, но молчит — пусть сама додумается. Волны лениво гладили борт корабля, и мне вдруг показалось, что это не просто вода. Это время. Которое идёт. Неумолимо. Без жалости. Но — даёт шанс. Когда-то, давно, я поклялась себе: не чувствовать. После того как сердце разорвалось от маленького гробика и мужчины, который не смог вынести мои слёзы. Я превратилась в механизм. В точного, резкого, бесстрашного врача. Лечила других. Сломала себя. А теперь… Теперь я в чужом теле, в чужой эпохе, с девочкой, что зовёт меня мамой, и с адмиралом, чьё молчание режет больнее скальпеля. И я — хочу чувствовать. Хочу пугаться, смеяться, обнимать, кричать, плакать. Я жажду этого. Страшно до дрожи, до злости, до желания разбить зеркало — но жажду. Я не знаю, кем была эта Анастасия. Я не знаю, кем стану завтра. Но я знаю, кем могу быть сейчас. Матерью. Для неё. Для той девочки, что доверяет мне, даже не зная, что я не та, кого она ждала. Я не вслух. Про себя. Просто, отчётливо: — Пока я здесь, эта девочка не будет одинока. Никогда. И пусть мне даже не суждено остаться — я не уйду, пока не стану ей родной. Настоящей. Даже если придётся играть роль до конца. Я уже в этой пьесе. И сыграю чёртову главную партию.