Глава 4

Ночь… была из тех, что обволакивают. Не душат — нет, для этого надо хотя бы немного жизни. А тут — тишина, вязкая, как патока, и тёмная, как совесть у взяточника. Лиза сопела где-то рядом, свернувшись в клубочек, как котёнок на подоконнике. Её дыхание было таким равномерным, что я ловила себя на зависти — когда я в последний раз дышала вот так? Без страха, без мыслей, без оглядки? Я лежала, уставившись в потолок с массивными деревянными балками, и думала. Нет. Это даже не были мысли — это был целый парад, марш-бросок, карусель. И всё крутилось вокруг одного имени. Надя. Я не произносила его… Сколько лет? Пятнадцать? Двадцать? Сначала потому что было больно, потом потому что не имело смысла, а потом — потому что забыла, как звучит мой голос, когда я его говорю. Он был другим. Не таким, как у хирурга, не таким, как у женщины, которая в одиночку вытаскивает ночное дежурство. Он был — тёплым. Живым. Настоящим. Имя моей дочери. И чем сильнее я пыталась прогнать его, тем ярче оно всплывало. В простынях, в узоре на шторах, даже в звуке капли, упавшей с балки — всё вдруг звучало, словно она рядом. В груди сжалось. Так, что я подумала — или сейчас я что-то сделаю, или тресну пополам, как пересушенный сухарь. И я поднялась. Неуверенно, на цыпочках, чтобы не разбудить спящую девочку, которая — как ни странно — тоже была теперь «моя». Я подошла к столу, зажгла свечу, и тень на стене тут же превратилась в нечто ведьминское — с длинным носом, ломаной спиной и поднятой рукой. Даже свеча трепетала, как будто знала, что сейчас будет не просто запись в дневник. Сейчас будет экзорцизм. Душевный. Я нашла перо, чернильницу, и лист бумаги с тиснённым краем — настолько тонкий, что он почти дышал. И села. Я не знала, как писать такие письма. Никто не учит, как писать тем, кого нет. Но слова вдруг сами стали появляться. Нет — вылезать, выползать, как те самые раны, что казались давно зарубцевавшимися. «Наденька…» Перо дрожало в пальцах. «Я так давно не говорила с тобой. Так давно не была живой рядом с тобой. Прости, что после твоей смерти я словно ушла следом. Я осталась жить, но не была с тобой ни в одной своей минуте…» Бумага впитывала чернила, как земля — слёзы. А я писала. Всё. Без цензуры. Без защит. Без костюма хирурга и бронежилета из сарказма. Писала о боли. О том, как кричала, когда её не стало. Как ненавидела Бога, врачей, себя. Как проклинала мужа, который сдался. Как перестала себя чувствовать человеком. А потом… Потом вдруг захотела сказать ей, что… я жива. Ещё. Что у меня есть маленькая девочка с такими же глазами. И что я снова чувствую. Боюсь — но чувствую. Что, может быть, можно — не забыть. Но жить. Свеча мигнула. Пламя вздохнуло. И я поняла: да, это прощание. Не навсегда. Но настоящее. И это письмо… оно не ей. Оно мне. Той, которую я забыла. Я дописала последнюю строку. И впервые за много лет — стала легче. Я сложила письмо так аккуратно, будто заворачивала в него не лист бумаги, а последнюю живую память о своей дочери. Нет, даже не память — прикосновение, то самое, что ускользает, как сон, как запах любимых духов, как голос, который вот-вот забудешь. Бумага шуршала под пальцами, как прошептанное прощание. И каждая складка резала воздух между нами — мной и той, кого я больше не увижу. У двери я столкнулась с вахтенным. Он поколебался, но отступил: адмирал велел не выпускать нас, однако запрет явно не был рассчитан на женщину, которая просит лишь постоять у борта. Матрос остался у трапа, откуда видел и меня, и дверь каюты. Я вышла на палубу босиком, не раздумывая. Ступни почувствовали прохладу деревянных досок, как будто корабль принял меня в свои объятия. Небо висело над головой — чёрное, густое, как чернила, звёзды рассыпались по нему, как сахар на пригоршне черники. Ветер был мягкий, как шаль забытой бабушки, и пах не солью — а покоем. Тем самым, которого мне не хватало много лет. Я встала у борта. Сжала письмо в руке. Оно было тёплым, почти живым. Словно сейчас — скажи только нужные слова, и оно вспорхнёт в небо, в другое время, в другую жизнь. Я закрыла глаза. — Наденька… Шёпот был тише ветра. — Прости меня. Я так долго молчала. Я думала, что если не говорить — будет не так больно. Глупая. О, какая же я была глупая… Я не знала ни одной молитвы, подходящей к моменту. И потому шептала то, что рождалось само, без святых цитат и церковных канонов: — Будь там, где тебе тепло. Где тебя ждут. Где ты улыбаешься. И знай: я всё ещё… помню. Всё ещё люблю. Письмо дрогнуло в пальцах. Я разжала руку. Оно скользнуло в темноту, упало, как белая снежинка, как маленький призрак, как напоминание о том, что любовь всегда по-настоящему жива. Волны подхватили его — и забрали. Не спрашивая. Не обещая вернуть. И тишина… Потому что в эту пронзительно красивую, глубокую, почти сакральную минуту за моей спиной раздался топот. Не просто шаги — целенаправленная походка великого хулигана. Я обернулась — и, конечно же, там сидел Оскар. На бочке. Как на троне. Важный, как губернатор в театре. И, пока я только успела округлить глаза, эта демоническая тыква в шкуре примата вытащила из-за спины украденную у меня чернильницу — да не абы как, а с видом мстителя — и с диким воинственным визгом швырнула её за борт! Плеск. Бульк. И абсолютная тишина. — ОСКАР! — прошипела я, хватаясь за перила, — ты… ты… ты исчадие барочного ада! — Ушёл бы ты к черту с таким пониманием ритуалов! Он посмотрел на меня с глубокой, вселенской серьёзностью. Повернулся. И пошёл по канату — плавно, важно, грациозно, как святой покровитель хаоса, исполнивший свой долг. Я смотрела ему вслед. Потом на воду. Потом снова на бочку. И вдруг — рассмеялась. Тихо. В голос. С облегчением. Потому что, возможно, именно это мне и было нужно. Не только прощание. Но и напоминание: жизнь продолжается. И в ней — место для письма… И для обезьяны.