Глава 5

Как я вообще выжила после всего этого — не спрашивайте. Но с утра у меня была одна-единственная цель: привести себя в порядок. Ну хотя бы на вид. Ну хотя бы снаружи. Ну хотя бы притвориться, что я не та самая женщина, которую позавчера выволокли из трюма с лицом варёного осетра и шизофазией в глазах. С чего начинается день приличной дамы восемнадцатого века? Нет, не с кофе и мыслей о смысле жизни. С корсета. Корсет. Эта чудовищная конструкция из адских ремней и кружев, чьё существование может объяснить только мужчина с садистскими наклонностями и страстью к пыточным устройствам. Я тянула шнуровку, как моряк канат во время шторма. Корсет шипел, натягивался, сопротивлялся, будто знал, что я — не его хозяйка. Он душил, сжимал, придавал талии осиную хрупкость и мозгу нехватку кислорода. Я не одевалась — я воевала. Причём без союзников. Юбки… Господи-Боже-и-Пресвятая-Петля-на-Парусах! Юбки были отдельной сущностью. Тяжёлые, капризные, многослойные, как лук, только без слёз, потому что плакать было уже поздно. Они отказывались подниматься, путались, топтались на месте и, кажется, шептали: «Ну-ну, выкуси, цивилизация двадцать первого века!» Нижняя сорочка… Ах, это диво моды! Она сидела так, будто пыталась совершить самоубийство через меня. Падала, путалась, задиралась в самых неподходящих местах и намекала, что в этом мире я давно уже не в своей тарелке — скорее, в чужом фарфоре с золотым ободком. И всё это — на фоне качки! Палуба ходила под ногами, как пьяный джентльмен на балу. Мой таз стремился в одну сторону, плечи — в другую, и только остальная я пыталась держать центр тяжести и не повторить путь Титаника. А теперь внимание: душа тут нет. Ни ванной, ни крана, ни даже проклятого тазика с лейкой. Умывание представляло собой танец с кувшином, тазиком, полотенцем, и всей линейкой русской лексики от «мать моя женщина» до «да чтоб ты лопнул, проклятый подол!» Я ополоснулась как могла — то есть локально. И в процессе чуть не утопила свои же волосы. А они, надо сказать, были длинные, тяжёлые и явно не сговорчивые. Я не расчесывала их, я уговаривала. С материнской нежностью и угрозами. Наконец, я, всё ещё живая, вся в мыле, воде и истерике, выпрямилась перед зеркалом — и увидела боевую княгиню в смятении. Шея красная. Щёки румяные. Глаза яркие. Платье — на мне. Побеждённое. Безусловно. Я стояла посреди каюты, тяжело дышала и сказала вслух, медленно, с выражением: — Всё. Я капитулирую. Мода восемнадцатого века — победила. Можно мне теперь просто халат, тапочки и плач в углу? И в этот момент из-за шкафа, как по заказу, выглянула морда Оскара. Он кивнул. С сочувствием. И я поняла: да, я точно на этом корабле не одна такая. * * * Юнга, принёсший завтрак, представился Йосиком. Он же устроил нам баню: отгородил угол палубы парусиной и натаскал воды. Лиза осталась за ширмой с куклой, а мальчишка обещал не подпускать матросов. Я понадеялась, что двенадцатилетний часовой сумеет справиться с целым флотом. Зря, наверное. Когда я увидела эту бочку, первая мысль была: «Вы шутите, да?» Вторая: «Они не шутят». А третья, самая искренняя: «Где тут инструкции по эксплуатации этой посудины и в кого я могу кинуть мылом, если утону?» На вид это было величественное нечто, с виду напоминающее то ли кадку для солений, то ли тот самый чан, в котором в сказках варят ведьм и забывают приправить. Дубовая, лоснится от старости, наполнена водой, подогретой до состояния «можно не умереть, но и не расслабиться», и стояла она на палубе с видом, будто собиралась участвовать в параде по случаю моего морального падения. — Ваша баня, госпожа, — сказал юнга с таким видом, словно вручал мне бриллиантовую корону. Я глянула на него. Потом на бочку. Потом на небо, в котором явно не хватало молнии, чтобы подтвердить драматизм момента. — Конечно, — выдохнула я. — Только полотенце мне подайте… и, если не трудно, новый образ жизни. Убедившись, что за ширмой никого нет, кроме Лизы, я сбросила платье, стиснула зубы, как перед холодной клизмой, и полезла в бочку. Грациозно, как гусеница на льду. С чувством, что сейчас случится или омовение, или открытие второго Мирового океана. Вода обняла меня неожиданно приятно — горячо, с паром и ароматом трав, которых я не знала, но которым доверилась, как врачу-анестезиологу перед операцией. Я осела по плечи, выдохнула — и впервые за всё это сумасшествие с попаданками, трюмами, адмиралами и обезьянами мне захотелось не думать. Просто — не думать. Но стоило мне прикрыть глаза, как на затылке зашевелилось. Инстинкт. Тот самый, что у хирургов, матерей и женщин, бывших в браке. Я приоткрыла один глаз. Потом второй. Потом резко повернула голову — и да, конечно. Нет, формально-то одна. Но ощущения были, будто на меня уставился целый балкон театра — с биноклями, комментариями и фужером шампанского в каждой руке. Где-то скрипнула мачта. Подозрительно скрипнула. Я прижала к груди колени, ощутив себя русалкой на сковородке. — Так, — прошептала я. — Если где-то сейчас есть зрители, пусть знают: в следующую бочку я полезу уже с топором. И да, это угроза. Вода лениво пульсировала, пар обволакивал, но я всё ещё ощущала этот взгляд. Или два. Или десять. Я глубже нырнула в воду, прижав к себе полотенце, как щит. Умыться, сказала я себе. Просто умыться. Всё равно, что на палубе. Ну, подумаешь, XVIII век. Подумаешь, дыра между мирами. Подумаешь, бочка. Я выдохнула, схватила мыло — и попыталась сосредоточиться. Тело, каким бы чужим оно ни было, — всё ещё моё. А значит, моя забота. Моя крепость. И, если надо, я отмою в нём не только грязь, но и прошлое. И если кто-то сейчас подглядывает — пусть завидует. Потому что я ещё никогда в жизни так отчаянно не стремилась стать собой. Хоть в бочке. Хоть под звёздами. Хоть с публикой.