Глава 6

Я приподняла голову. Осторожно, с видом кроткой нимфы, что просто моется в лесном источнике и вовсе не собирается закатывать истерику. И вот он, видовой ряд. Над верхним краем парусины — головы. Несколько. И все как по заказу — мужские. С глазами в стиле «а чё, мы просто мимо шли». Один даже жевал что-то, чтобы создать иллюзию непричастности. Другой наклонился, будто у него что-то упало… куда-то прямо на мою сторону бочки. И тут — вишенка на торт, свист. Характерный. Такой, знаете, как в фильмах, когда женщина в купальнике проходит мимо стройки. Только я не в купальнике. Я в воде, мыле и ярости. Я вскинула голову, как морская богиня, у которой отняли личное пространство и испортили ритуал омовения. В голосе моём было всё — гнев, сарказм, угроза и усталость врача после тридцатичасовой смены. — Ещё раз свистнешь — сам будешь объяснять адмиралу, зачем сюда полез! — рявкнула я, сгорая от стыда и злости. Головы тут же дёрнулись вниз. Молчание. Такое, что даже чайки, кажется, прекратили каркать. Один из парусов слегка задрожал, и я поклялась — он покраснел. Да, не матрос. ПАРУС. То ли от стыда, то ли от сочувствия. Головы исчезли. Ворохом. С лёгким хлопком, как у фокусника, который понял, что финт не удался. Я вдыхала. Медленно. Как дама, победившая флот с помощью слов и намёков на медицинские манипуляции. Бочка качнулась, словно разделяя моё негодование. — Вот и правильно, — выдохнула я, прижимая полотенце к груди. — Хоть что-то до вас доходит. Я вздохнула. Судя по всему, паровые ванны в этом мире — процедура публичная. Как казнь или коронация. Но в следующий раз, решила я, только с охраной. И занавеской. Железной. И, может, с табличкой: «Княгиня в процессе дезинфекции. Посторонним — мыло в глаз!» Я уже почти смирилась с тем, что быть женщиной в восемнадцатом веке — это не про кружева и фанфары, а про бочку, подозрения в адрес парусов и философские разговоры с мылом, как вдруг услышала приближающееся шлёпанье босых ног. Топ-топ-топ — и, пожалуйста: на палубу, гордо неся два ведра, врывается Йосик. Да, именно врывается, потому что грация у этого цыганёнка была как у балерины, у которой украли пуанты и оставили только темперамент. — Княгиня, — выдохнул он, ставя вёдра так, будто доставил амброзию самой Афродите. — Вода. Горячая. Как просили. И… полотенце! Он вытянул перед собой нечто, напоминающее гибрид банного листа и занавески от театральной ложи. Сам стоял при этом, как младший святой — с глазами размером в блюдца и физиономией, на которой одновременно отразились ужас, восхищение и лёгкий интерес к биологии. Я посмотрела на него. Он — на меня. Я — в бочке, с мокрыми волосами, мылом в ухе и чувством, что больше никогда не смогу воспринимать тазик серьёзно. Он — с полотенцем, полной уверенностью в собственной полезности и глазами, которые были слишком круглыми для приличной сцены. — Вёдра ставь и отвернись, — попросила я раздражённо. — Йосик, правда. Мне неловко. Йосик прыснул. Настояще-прямо-таки — прыснул. Не просто засмеялся — издал тот самый звук, каким смеются подростки, впервые услышав слово «панталоны» в контексте. И при этом, надо отдать ему должное, не уронил ни вёдер, ни собственного достоинства. — Так вы, княгиня, и шутить умеете? — спросил он восхищённо, ставя вёдра вровень с бочкой и, внимание, прикрывая меня своей рубашкой. То есть, снял её, закрыл ею щель между полотнищами — и гордо скрестил руки на груди, как телохранитель на царской бане. Вот за что я люблю детей и беспризорников — они всегда знают, как сделать, чтоб и неловко, и трогательно одновременно. Этот мальчишка, с лицом уличного поэта и сердцем котёнка, вдруг стал для меня кем-то вроде младшего брата, которого мне забыли выдать при рождении. Или при переписывании судьбы. — Спасибо, Йосик, — тихо сказала я. Он кивнул — величественно, как султан, покидающий гарем. И, мурлыча что-то на своём, явно волшебном, языке, удалился в закат. Ну, или в сторону камбуза — с походкой героя, спасшего даму в беде и полотенце от стыда. И пока он шёл, в его шаге была такая победоносная гордость, что мне захотелось встать и зааплодировать. Но я осталась в бочке. С полотенцем. И — впервые за долгое время — с улыбкой. Настоящей. Не выученной. Не хирургической. А тёплой. Человеческой. И да — даже с пеной в ухе. Только я решилась отдаться воде без остатка — ну, насколько это возможно, когда ты сидишь в деревянной бочке посреди парусного театра абсурда, — как в нижнем краю моего обзора промелькнуло нечто пушистое, юркое и подозрительно целеустремлённое. Я замерла с мылом в руке и волосами, торчащими из головы, как пугало на реставрации. — Оскар… — прошептала я с тем благоговейным ужасом, с каким археолог находит динамит в гробнице. Он. Мой персональный кошмар с хвостом. Капуцин. Вор. Бунтарь. Пушистый божок мелкого саботажа. Он полз по канату — грациозно, как балерина с когтями. Глаза горели. Хвост вилял, как у прожжённого шулера, который чувствует, что вот-вот сорвёт куш. И мыло — моё, дорогое, последнее мыло на этом корабле — исчезло из моих рук, как демократия из дурной монархии. — Оскар, нет! — зашипела я, пытаясь схватить негодяя. Поздно. Он уже отскочил на край бочки, окунул украденное мыло в воду и начал натираться. С душой. С азартом. С глубоким, животным наслаждением. Сначала пузо — круглыми движениями, как тесто для пирога. Потом уши — поочерёдно, с профессиональной методичностью. Потом хвост. Я даже не знала, что у хвоста столько поверхностей для обработки. Он визжал, скрипел, урчал и, кажется, одновременно напевал гимн чистоты. Я не выдержала. Сначала икнула. Потом прыснула. А потом рассмеялась. По-настоящему. По-человечески. Так, что голос срывался в хрипы, слёзы щекотали веки, и вода вокруг начинала хлюпать под ритм моего истерического счастья. Передо мной сидел обезьяний Наполеон гигиены — весь в пене, с гордо поднятым подбородком и блестящими глазами. Он явно был доволен собой. Сел прямо на край бочки. Надменно. С видом: «Я чист. Вы грязны. Поклоняйтесь». И знаете, в этот момент я поняла: пусть я в чужом теле, в чужом веке, с адмиралом, который ненавидит меня, и прошлым, которого не помню, — но у меня есть Оскар. А значит, я не одна в этом дурдоме. И уже за одно это можно было поблагодарить судьбу. Или того идиота, кто сунул меня в эту историю. * * * Он шёл мимо. Нет, не просто мимо — как шёл бы адмирал, уверенный в маршруте, погружённый в мысли, обиженный на весь мир и особенно на одну конкретную женщину в теле ангела и с памятью пустого альбома. Но на третьем шаге замедлился. На пятом — чуть повернул голову. На седьмом — остановился. Он разнёсся по палубе, лёгким, искристым, как солнечные блики на волне. Не женский в привычном смысле — не жеманно-заливистый, не звенящий фарфором и кулончиками, а живой. Тёплый. Не из гордости и не ради эффекта — а от удовольствия, от глупости момента, от чистой, человеческой радости, которую не спрячешь и не прикажешь себе прекратить. Он не узнал этот смех. Но что-то в нём — щелкнуло. Как в заевших часах, где стрелка вдруг сорвалась с мёртвой точки. Словно он… слышал это когда-то. В другой жизни. Или в этой — но давно. Когда ещё верил, что счастье бывает не только в приказах, а в утреннем кофе, в смазанном поцелуе и руке на плечо. Он не подошёл. Не выглянул из-за паруса. Не окликнул. Но стоял. С каменным лицом и одинокой эмоцией, которая дрожала в уголке губ, как тень. Почти невидимая. Почти. Но была. Он замирал так только в двух случаях: перед атакой и… когда держал в ладонях ребёнка впервые. Теперь он стоял посреди корабля, глядя на бочку с паром, где плескалась та, кого он не мог простить… и слушал. Слушал, как она смеётся. Тогда, в первые дни после рождения Лизы, он ещё не сомневался, что держит свою дочь. Подозрения пришли позже. И вдруг — в один миг, в один удар сердца — он вспомнил. Каково это — слышать жизнь. И захотел… нет, не вернуться. Не обнять. Просто остаться. На секунду дольше. И не говорить ничего. * * * Он возник, как шторм на горизонте: сначала тень, потом голос, и уже потом — взгляд, от которого хотелось либо сгореть, либо спрятаться в бочку обратно. — Княгиня. — Голос холодный, как северный бриз по обнажённой шее. — Напомните мне, в каком уставе флота прописано, что жёны адмиралов моются на глазах у команды? Я подняла голову, вцепившись в полотенце, как в последнюю моральную опору. — А в каком уставе указано, что корабли не оборудованы хоть каким-то подобием душа? — невинно уточнила я. — Я, между прочим, пыталась соблюдать приличия. Охрану мне никто не поставил, парус натянули так, что любой желающий мог заглянуть сверху. Если уж на то пошло — половина вашей команды явно осталась под впечатлением. Так что… технически я повышаю боевой дух. Он сузил глаза. — Вы обязаны были уведомить меня. — Он едва сдерживал раздражение. — А вы обязаны были родиться женщиной и попробовать отмыть волосы, когда вся палуба — это качающаяся ванна с мужскими взглядами вместо мыла! — Я вспыхнула, чувствуя себя несправедливо обвинённой. — Вы поставили под угрозу дисциплину. — Он упрямо сжал губы. — Вы поставили под угрозу моё терпение. — Я стиснула мокрое полотенце. Он сделал шаг ближе. Я — ни на сантиметр назад. Даже несмотря на то, что полотенце начинало намекать, что оно не для ведения переговоров с мужчинами в мундире. — В следующий раз, — процедил он, — такие действия будут согласованы со мной. Заранее. — В следующий раз пусть мне дадут место, где можно закрыться, — ответила я, с трудом справляясь со злостью. — Я просила воды и немного уединения. Это так много? Он замер. На миг. На полувздоха. А потом — коротко, почти незаметно — усмехнулся. Тонко. Уголком рта. Как будто кто-то на шхуне сыграл запрещённую ноту. — Вы неисправимы, княгиня. — В голосе мелькнула невольная усмешка. — А вы — невыносимы, адмирал. — Я сердито выдохнула. И только Оскар в этот момент, словно специально, шлёпнулся с мачты прямо в бочку, подняв фонтан воды и сбив с обоих градус пафоса. Я фыркнула. Адмирал отвернулся, чтобы скрыть не то усмешку, не то раздражение. — Наслаждайтесь, пока можете, — сказал он холодно, будто рубанул обухом по воде. — В ближайшем порту я высажу вас. Вас и… ребёнка. Я выпрямилась, хотя полотенце, честно говоря, не способствовало героическим позам. — И куда нам идти в незнакомом порту? — спросила я, чувствуя, как от обиды подступают слёзы. — С маленьким ребёнком и без денег? Он вздрогнул. Едва заметно, но я уловила. Холоднее он стал, чем надгробие, но глаза его — такие серые, как морская сталь перед бурей — сверкнули. — Вы нарушили устав. Нарушаете дисциплину. Вы… — он запнулся, и я поняла, какое слово он сдержал. — Вы ведёте себя вызывающе. И да. Я отправлю вас домой. — В тот дом, из которого я, по вашим словам, сбежала? — Я покачала головой. — Сначала разберитесь, что там произошло. — Я не прошу оставить нас здесь навсегда, — добавила я уже тише. — Только не распоряжайтесь нами, как лишним грузом. — Прекратите говорить со мной в таком тоне, — рявкнул он. Не громко, но так, что палуба будто вздрогнула. — Тогда услышьте, что я говорю, — ответила я, стараясь не сорваться. — Вы сердитесь на меня. Но Лиза не должна за это платить. Он шагнул ближе. Дыхание его коснулось моего лба. Я сидела в бочке, вцепившись в полотенце. — Вы не смеете… — Он осёкся, будто сам услышал, как это звучит. — Я имею право хотя бы спросить, что вы собираетесь с нами делать, — перебила я, глядя ему в глаза. Тишина. Между нами — как натянутый канат. На одну секунду мне показалось, что он меня… не ударит, нет. Поцелует. Но вместо этого он резко развернулся и ушёл. Плащ взметнулся. Каблуки застучали по доскам. Воздух остался тёплым от его гнева. А я всё ещё сидела в бочке. Вцепившись в полотенце. С дрожащими пальцами. И чувством абсолютной победы. Неполной. Но очень вкусной. Я только собралась выдохнуть после своего «триумфа в полотенце», как из-за ширмы выскочил ураган. Вернее, ураган в кудряшках и с глазами, полными серьёзности до подбородка. — Мам! А когда я буду купаться?! — спросила Лиза с тем самым упрямым выражением лица, которое не оставляло шансов ни дипломатии, ни физике, ни здравому смыслу. Я моргнула. Мокрая, злая, в перетянутом полотенце, с ещё парящими волосами и лёгким ощущением, что недавно выиграла поединок у самого адмирала. А она — бодро так, с полным доверием и правом на ответ. — Сейчас и тебя вымоем, — ответила я, смягчившись от её нетерпения. — Только подождём свежей воды. — Но… — я покосилась на бочку. — Мы сначала немного… дооборудуем. Потому что мама у нас человек терпеливый, а Лиза у нас… не для матросских глаз. И вот тут появился он. Мой личный герой с вёдрами, штанами и интуицией будущего торгового барона — Йосика. — Йосика! — окликнула я, а он, словно выскочив из ящика с реквизитом, уже стоял рядом, потрёпанный, весёлый и вечно готовый к авантюре. — Йосик, парусину нужно поднять выше, — попросила я, всё ещё злясь на любопытных матросов. — Принеси ещё полотнище и верёвку. И свежую воду для Лизы. — Сейчас закреплю, госпожа, — отозвался он виновато и побежал за полотнищем. Через десять минут на палубе кипела серьёзная операция под кодовым названием «Банная крепость». Йосика обмотал бочку, как шпионский сундук. Обезьянка таскала прищепки. Я командовала, как генерал по благоустройству. Парусина свисала со всех сторон, превращая бочку в шатёр восточной принцессы. Или ведьмы, решившей остепениться. Лиза хлопала в ладоши. Я устала. Но смеялась. И чувствовала, как эта импровизированная баня — со всеми её верёвками, криками, плещущейся водой и облезлой мыльницей — становится настоящим домом. Для нас двоих. Впервые. Снова. И по-настоящему. К обеду Йосик снова разыскал меня — уже без улыбки. Перед тем как увести к больному, он отвёл Лизу к Григорию: боцман пообещал присмотреть за ней у камбуза. От него я впервые услышала полное имя мужа — Климент Волконский. Для своих, когда не сердился, просто Клим.