Глава 7

Запах я почувствовала ещё на лестнице, ведущей в трюм. Сладковатый, тошнотворный, знакомый любому врачу как собственное имя. Запах гниющей плоти. Запах смерти, которая уже постучалась в дверь, но ещё не вошла. Пока не вошла. — Что с ним? — спросила я у Йосика, который тащил меня за рукав, как спасательный круг за собой тонущего. — Нога, княгиня, — выдохнул мальчишка, и лицо его было белее паруса на ветру. — Третий день горячка мучает. Бредит. А нога… нога чёрная стала. Гангрена. Диагноз поставился сам собой, как пощёчина хорошему воспитанию. Сухая или влажная — надо смотреть. Но в любом случае — ампутация. Здесь, на корабле, без операционной, без нормальных инструментов, без антибиотиков. С одним только опытом, руками и молитвой к Богу, в которого я толком не верила, но к которому привыкла обращаться в критические моменты. Матрос Фомич лежал в углу трюма на соломе, как выброшенная на берег рыба. Большой, косматый, с лицом, которое обычно светилось добродушием и сейчас пылало жаром. Левая нога от колена до стопы была завёрнута в грязные тряпки, от которых исходило зловоние преисподней. — Когда это случилось? — спросила я, присаживаясь рядом с больным на корточки. — Три дня назад, — ответил Йосик. — Пушечный лафет упал, ногу придавил. Корабельный лекарь посмотрел, сказал — заживёт. Промыл ромом, забинтовал. А вчера Фомич совсем плох стал. Корабельный лекарь пропустил опасное ухудшение. Я злилась, но сейчас ругань ничего не исправляла: нужно было спасать человека. — Принесите мне кипяток, — приказала я. — Много кипятка. И чистые тряпки — не те, которыми палубу моют, а те, которые для белья припасены. И ром. Самый крепкий, какой есть. — Зачем ром? — удивился Йосик. — Он и так без сознания. — Принеси всё, что осталось у лекаря для операций, — сказала я, сдерживая нетерпение. — И позови его самого. Одной мне здесь не справиться. Йосик умчался, как угорелый. А я начала разворачивать бинты с ноги Фомича. То, что открылось под ними, могло довести до обморока кого угодно, кроме хирурга с двадцатилетним стажем. Влажная гангрена. Классический случай. Нога от середины голени и ниже превратилась в месиво из гниющих тканей, кости торчали, как сломанные ветки дерева, а запах… Господи, даже я, привыкшая к самым жутким случаям, едва не зажала нос рукавом платья. — Что здесь происходит? Голос был холодный, как северный ветер, и знакомый, как собственное сердцебиение. Я обернулась — в проходе стоял Клим, высокий, строгий, с лицом, вырезанным из мрамора каким-то особенно угрюмым скульптором. — Лечу вашего матроса, адмирал, — ответила я, не поднимаясь с колен. — Если, конечно, вы не возражаете. Он шагнул ближе, взглянул на ногу Фомича — и поморщился. Даже он, видавший виды военный, не мог спокойно смотреть на такое. — Корабельный лекарь сказал, что всё заживёт, — произнёс он неуверенно. — Ваш лекарь ошибся, — отрезала я. — Заражение распространяется. Без операции Фомич может не дожить до завтра. — Заражение крови? — Клим нахмурился. — Что это такое? Как объяснить сепсис человеку XVIII века? — Гниль из раны попадает в кровь, — сказала я, продолжая осматривать ногу. — Разносится по всему телу. Человек умирает в муках. Чтобы этого не случилось, ногу надо отрезать. Выше места заражения. — Ампутация… — Клим побледнел, глядя на матроса. — Неужели ногу уже не спасти? — Я хочу спасти ему жизнь! — Я вскочила на ноги, и в голосе моём прозвучало столько ярости, что даже сама удивилась. — Посмотрите на него! Он умирает! А вы переживаете за то, что он останется калекой? Лучше живой калека, чем красивый покойник! Клим молчал, глядя то на меня, то на стонущего Фомича. В его глазах я видела борьбу — между разумом и предрассудками, между доверием и недоверием. — Вы умеете… отрезать ноги? — спросил он наконец. — Я врач, — ответила я просто. — Настоящий врач. И да, я умею ампутировать конечности. Делала это много раз. Правда, не на корабле XVIII века, без наркоза и стерильных условий. Но об этом он знать не обязан. Йосик вернулся с помощниками и корабельным лекарем. Тот приволок свой ящик: ножи, хирургическая пила, иглы и перевязочный материал. Увидев ногу, он перестал спорить. У меня не было ни времени, ни желания торжествовать. — Перенесём его сюда, к свету, — сказала я, показывая на расчищенный стол. — Нужны чистые руки, прокипячённые инструменты и бельё. И приготовьте всё для остановки крови. — Зачем такие сложности? — поинтересовался один из матросов. — Чтобы не занести в рану ещё больше грязи, — объяснила я, начиная мыть руки так тщательно, будто собиралась на приём к королю. — Чистота — это жизнь. Грязь — это смерть. Клим наблюдал за приготовлениями молча, но внимательно. Я чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, изучающий. Он пытался понять, кто я такая на самом деле. Шарлатанка или целительница. Ведьма или просто женщина, которая знает больше, чем положено знать аристократке XVIII века. — Помогайте мне удерживать его, — попросила я матросов, стараясь говорить ровно. — И следите за дыханием. Фомич то стонал, то проваливался в забытьё. Это не было обезболиванием — только ещё одним признаком того, насколько он плох. От этой мысли у меня похолодели пальцы. Я взяла подготовленный нож и на секунду замерла. В голове остался только порядок действий, знакомый до последнего движения. Корабль качался; руки должны были оставаться точными. Операция тянулась мучительно. Мы с лекарем останавливали кровотечение, я работала на границе здоровых тканей и всё время ловила краем глаза движение груди Фомича. Дышит. Ещё дышит. — Боже милостивый, — прошептал кто-то из матросов. — Молчать, — рявкнула я, не отрываясь от работы. — Сейчас самое сложное. Когда понадобилась пила, лекарь подал её без напоминания. Я стиснула зубы. Сколько бы операций ни было за плечами, к этому звуку нельзя привыкнуть. Когда-то за мной стояла целая операционная. Здесь — испуганный лекарь, двое матросов и ящик старых инструментов. Разница была страшнее качки. — Чистую повязку, — попросила я, чувствуя, как дрожат от напряжения плечи. Я ещё раз проверила, удалось ли остановить кровь, и убрала повреждённые ткани. Лить ром в открытую рану не стала: он не заменял тех средств, которых у меня здесь не было. Мы закончили обработку и наложили повязку. Наглухо закрывать такую рану я не решилась. Всё это время Клим оставался рядом. Однажды я попросила инструмент, и он подал его раньше лекаря. Наши пальцы на секунду соприкоснулись. Он тоже боялся за Фомича — я поняла это по тому, как крепко он сжимал рукоять. — Теперь будем наблюдать, — выговорила я, отирая пот со лба. — Повязки — чистые. При новом кровотечении или ухудшении сразу зовите меня. Рано считать, что опасность миновала. — Он выживет? — спросил Клим, и я впервые услышала в его голосе беспомощность. — Я сделала, что смогла, — ответила я, не отводя взгляда. — Но обещать не стану. Ближайшие дни решат многое. Я поднялась с колен, ощущая, как ноют спина и руки. Только сейчас до меня дошло, что я только что провела ампутацию в условиях, которые в моём времени сочли бы варварскими. И пока не знала, удастся ли его выходить. — Где вы этому научились? — спросил Клим тихо, когда мы вышли из трюма на палубу. Я посмотрела на него — на строгое лицо, серые глаза, сжатые губы. В его взгляде было что-то новое. Не любовь, конечно. Не доверие. Но уже не презрение. Скорее… уважение. Осторожное, настороженное, но всё же уважение. — Мне приходилось помогать больным, — ответила я, глядя на море. — Больше, чем вы можете представить. — Помогать — не то же самое, что оперировать, — возразил он с тревожной настойчивостью. — Вы говорили, что делали это много раз. Чёрт. Он слишком наблюдательный. — Может быть, — уклончиво ответила я. — В прошлой жизни. Он усмехнулся — едва заметно, одним уголком рта. — В прошлой жизни, — повторил он. — Интересно. А кем вы были в прошлой жизни, княгиня? Хирургом в московской больнице. Матерью, потерявшей дочь. Женщиной, которая разучилась плакать и смеяться. Человеком, который жил, но не был живым. — Об этом я пока не могу говорить, — призналась я, чувствуя, как стыд жжёт щёки. Мы стояли у борта, глядя на море. Ветер трепал мои волосы, паруса хлопали где-то над головой, чайки кричали за кормой. Обычный день на корабле. Но что-то изменилось. Что-то сдвинулось с мёртвой точки. — Княгиня, — сказал Клим вдруг. — Я… я должен извиниться. — За что? — удивилась я. — За то, что недооценил вас. Вы дали хорошему человеку шанс выжить. И это… это значит больше, чем любые слова. — Он произнёс это неохотно, будто признание давалось ему труднее приказов. Он развернулся и пошёл к рубке, оставив меня одну с морем, ветром и странным ощущением, что моё сердце забилось чуть быстрее. Может быть, это и есть начало. Не любви — пока рано говорить о любви. Но чего-то нового. Чего-то, что могло бы стать любовью, если дать ему время и шанс. А пока что я просто радовалась, что Фомич ещё дышит. И что я смогу бороться за него дальше. И что Клим посмотрел на меня не как на изменницу или авантюристку, а как на человека, способного на добро. Это было хорошее начало. Для женщины, которая начинала жить заново в чужом теле и чужом времени.