Глава 8

Первое ночное дежурство у постели больного — это как свидание с бессонницей: долго, томительно, и утром ты выглядишь, как зомби после неудачного апокалипсиса. Но когда речь идёт о человеке, которого ты собственными руками вытащил с того света, — ты сидишь, не моргая, как сова-параноик, уверенная, что стоит ей отвлечься на секунду, и весь мир рухнет. Фомич лежал на койке в соседней офицерской каюте, которую Клим распорядился освободить для него — потому что в лазарете этого плавучего госпиталя имени святого Бардака постели были примерно такими же стерильными, как совесть коррупционера. Дышал он ровно, но хрипло, как старый гармонист с астмой. Лицо — белое, словно кто-то стёр с него все краски и оставил только контур. Но живой. Слава богам всех конфессий, живой. Лиза устроилась рядом на стуле, свернувшись калачиком, как котёнок, который решил, что его миссия — охранять дядю Фомича от всех напастей мира. Включая смерть. Она держала в руках маленькую тряпичную куколку и время от времени прикладывала её к лбу матроса, словно проверяя температуру кукольными методами. — Мам, — шепнула она, — а дядя Фомич не умрёт во сне? — Мы делаем всё, чтобы он поправился, солнышко, — ответила я, прижимая её к себе. — А тебе пора в постель. Григорий проводит тебя, я скоро загляну. — А если он заболеет ещё сильнее? — Лиза с тревогой посмотрела на неподвижного матроса. — Тогда я снова буду ему помогать, — сказала я, с трудом удерживая улыбку. — Пока он болеет, его нельзя оставлять одного. — А откуда у тебя умелые руки? — поинтересовалась она с детской прямотой, способной загнать в угол самого ловкого дипломата. Эх, Лизонька. Откуда у мамы умелые руки? Из прошлой жизни, где она резала людей во имя их спасения. Из больниц, где кровь была привычнее кофе. Из той реальности, где она была богом в белом халате и дьяволом с хирургическими ножницами. — Бог дал, — соврала я, как политик на предвыборной кампании. — А теперь спи. Дядя Фомич проснётся завтра и увидит, что ты его охраняла всю ночь. Она кивнула и закрыла глаза, но рука её так и осталась лежать на спинке стула. Маленький ангел-хранитель с кудрями и полной верой в то, что любовь лечит лучше лекарств. Я собиралась отнести её в нашу каюту, как только придёт сменить меня лекарь. Время тянулось, как очередь к врачу в районной поликлинике. Секунды капали с такой медлительностью, будто их специально разбавили сиропом от кашля. За иллюминатором чернело море, усыпанное звёздами, как бархатное платье, расшитое бриллиантами очень щедрой и совершенно безвкусной императрицы. И вдруг… Шаги. Тяжёлые, размеренные, как у часового на посту. Я подняла голову — в дверном проёме стоял Клим. В полной адмиральской форме, при шпаге, с лицом, высеченным из гранита особенно угрюмым скульптором. Стоял и смотрел на меня так, будто пытался решить сложную тактическую задачу. — Ещё не спите, княгиня? — Голос холодный, как айсберг с плохим настроением. — Дежурю, — ответила я устало, машинально прислушиваясь к дыханию Фомича. — Дежурите? — Он произнёс это слово так, будто оно было написано на иностранном языке, которого он не знал. — У постели матроса? — У постели больного человека, которого я оперировала, — поправила я с достоинством раненого ежа. Он вошёл в каюту, но дверь не закрыл. Осторожно, как кот в чужом доме. Взгляд скользнул по спящей Лизе, задержался на секунду — и тут же отвернулся. Как всегда. Как будто ребёнок был напоминанием о чём-то болезненном. — Интересно, — сказал он, подходя к столу с медицинскими принадлежностями. — Три года назад вы падали в обморок при виде крови из носа. А сегодня проводите хирургические операции. — Люди учатся, — ответила я осторожно. — Жизнь заставляет. — Учатся? — Он взял в руки нож, которым я резала ткани, повертел в пальцах, как эксперт, изучающий улику. — У кого, позвольте спросить? У нашего корабельного лекаря, который слишком поздно понял, что происходит с раной? — В том числе и по книгам, — ответила я, чувствуя, что опять ухожу от правды. — В книгах. — Он усмехнулся, но без тени веселья. — Конечно. В книгах. А скажите, княгиня, в каких именно книгах описано, как останавливать артериальное кровотечение? Как правильно ампутировать конечность? Как накладывать швы? Блядь. Он не дурак. Совсем не дурак. — В медицинских трактатах, — выдавила я. — Я… много читала в Угринском поместье. Скучно было. — Ах да, конечно. — Его глаза сузились, как у хищника, увидевшего добычу. — Скучно. И вот от скуки вы выучились резать людей. Спасать жизни. Очень… благородное развлечение для опальной княгини. Он подошёл ближе. Я почувствовала запах его одеколона — терпкий, как морской ветер, и холодный, как его взгляд. — Знаете, что меня удивляет больше всего? — сказал он тихо, наклонившись ко мне. — Не ваши новые навыки. Не ваша внезапная заботливость. А то, как вы смотрите на эту девочку. Я замерла. В горле пересохло, как в пустыне Сахара в разгар полуденного зноя. — Как именно я на неё смотрю? — прошептала я. — Как на дочь, — произнёс он с той особой жестокостью, которая бывает только у людей, слишком много переживших. — Как на свою родную дочь. А не как на… напоминание о грехе. — Она… она невинна в том, что произошло между нами, — сказала я осторожно. — Невинна? — Он выпрямился, и в его голосе прозвучало что-то болезненное. — Да, конечно. Ребёнок всегда невинен. Это взрослые грешат. Врут. Предают. Он развернулся, словно собираясь уйти, но потом обернулся. И посмотрел на меня долго, пристально. В его взгляде была борьба — между ненавистью и чем-то другим. Чем-то, что он явно не хотел чувствовать. — Вы изменились, — сказал он наконец. — Кардинально. До неузнаваемости. И это… — Что? — подтолкнула я. — Это самая жестокая издевка, которую вы когда-либо надо мной устраивали, — выдавил он сквозь зубы. — Показать мне ту женщину, которой могли бы быть. Которую я мог бы… — он осёкся. — Я не издеваюсь, — сказала я тихо. — Я просто… пытаюсь жить. — Жить? — Он рассмеялся, но звук этот был похож на лязг стали о сталь. — После того, что вы сделали? После того, как разрушили всё, что между нами было? — А что между нами было? — спросила я, поднимаясь с кресла. Ошибка. Большая ошибка. Потому что он подошёл ближе. Слишком близко. Так, что я чувствовала тепло его тела, видела золотистые искорки в серых глазах, ощущала его дыхание на своих губах. — Любовь, — сказал он жёстко. — Безумная, слепая, всепоглощающая любовь. Я боготворил вас. Считал совершенством. А вы… — его голос сорвался, — вы растоптали это. Как грязь под ногами. Господи. Какую же боль причинила ему эта Анастасия. Какую рану оставила в его сердце. — Прошлое нельзя изменить, — прошептала я. — Но будущее… — Будущее? — Он схватил меня за плечи, и в его прикосновении была боль, и ярость, и что-то ещё. Что-то жгучее и опасное. — Какое, к чёрту, будущее? Вы думаете, можно просто вернуться, поиграть в заботливую мать и любящую жену, и я забуду? Прощу? — Я не знаю вашего прошлого так, как вы, — сказала я, чувствуя, как дрожат руки. — Но прошу не решать за меня, кем я буду теперь. — На что? — Его пальцы разжались на моём плече. — На то, чтобы быть другой. — Я заставила себя не опускать глаза. Мы стояли так близко, что между нами не поместилась бы и игла. Его руки сжимали мои плечи, его глаза смотрели в мою душу, а в воздухе между нами искрило от напряжения, как перед грозой. И я поняла — он хочет меня поцеловать. Хочет и ненавидит себя за это желание. Борется с ним, как с болезнью. — Вы… — начал он хрипло. — Папа? — сонно прошептала Лиза, поворачиваясь на стуле. Он отскочил от меня, как от огня. Лицо снова стало каменным, руки опустились. А в глазах — ярость на самого себя. — Я проверял состояние раненого, — сказал он холодно, для протокола. — И напоминаю вам, княгиня — в следующем порту вы сойдёте с корабля. Вы и… ребёнок. — Она ваша дочь, — сказала я тихо. — Нет, — отрезал он. — Моя дочь умерла три года назад. Вместе с женой, которую я любил. Он вышел, оставив после себя запах морского ветра и горечь непрощённых обид. Я обняла проснувшуюся Лизу, и у меня дрогнули руки. Этот мужчина мучился, но боль ещё не делала его правым. Я ничего не знала об Анастасии и не имела права признавать за неё вину только потому, что он так убедительно страдал. — Мам, — сонно пробормотала Лиза, — а почему дядя адмирал злой? — Потому что ему больно, солнышко, — ответила я, поглаживая её по голове. — Очень больно. — А ты его вылечишь? Как дядю Фомича? — Она робко заглянула мне в лицо. — Не знаю, — честно призналась я. — Не знаю, можно ли вылечить то, что болит у него. Но попробовать стоило. Ради этой девочки, которая верила, что мама может исцелить всё на свете. Ради этого гордого, несчастного мужчины, который борется с собой и проигрывает. И ради себя — женщины, которая влюбляется в человека, считающего её самой большой ошибкой своей жизни. Что ж, Раиса. Ты хотела приключений? Получай. Только бы выжить в этом аду из страсти, ненависти и недоверия.