Глава 9

От лица Клима Есть вещи, которые мужчина не должен испытывать по отношению к женщине, предавшей его так жестоко, что даже черти в аду аплодируют стоя. Например, желание. Или нежность при виде того, как она укрывает спящего ребёнка. Или безумное желание поцеловать те самые губы, которые когда-то шептали другому мужчине слова любви. А я испытывал. Всё разом. Как идиот, который наступает на одни и те же грабли с методичностью швейцарских часов. Я стоял на палубе в четыре утра, вцепившись в поручни так, будто они были последней нитью, связывающей меня с остатками здравого смысла. Ветер трепал волосы, звёзды смотрели с небес с тем самым выражением, какое бывает у зрителей в театре абсурда, а я пытался понять одну простую вещь: какого чёрта со мной происходит? Три года. Три долгих года я ненавидел эту женщину с той самой методичностью, с какой солнце встаёт на востоке. Ненавидел за предательство, за ложь, за то, что заставила меня поверить в сказку о верной любви, а потом разбила эту сказку вдребезги, как хрустальную вазу об каменный пол. Анастасия. Даже имя её в мыслях отзывалось болью, как старая рана в дождливую погоду. Я помнил то утро. Как сейчас. Скуратов, входящий в мою каюту с лицом могильщика, несущего особенно плохие новости. Письмо в его руках — чужой изящный почерк, слишком откровенные строки. Письмо её любовника, в котором он благодарил за «сладкие часы в её объятиях» и договаривался о следующих встречах. «Моя дорогая Настенька, вчерашняя ночь была божественна. Ты затмеваешь собой всех женщин мира. Твой муж-дурак не представляет, какое сокровище теряет, проводя время в морских походах вместо твоей постели…» Дальше я читать не смог. Руки тряслись, как у старика с параличом, а в груди что-то рвалось и кровоточило, как разрыв артерии. А потом — свидетели. Горничная, которая видела, как Анастасия тайком покидала дом по ночам. Слуга, который подтверждал её отсутствие. Кучер, возивший её к дому этого… ублюдка. И ребёнок. Лиза. Маленькая девочка с кудрями и глазами, в которых я не мог найти ни одной своей черты. Родившаяся ровно через девять месяцев после начала этой… связи. Не моя. Определённо не моя. Я отослал их. Всех троих — Анастасию, ребёнка и весь проклятый кошмар — в Угринское поместье. Подальше от себя, от столицы, от воспоминаний. И поклялся никогда больше не видеть эту женщину. И вот она здесь. На моём корабле. В гостевой каюте. В моих мыслях, чёрт бы их побрал. Но самое мерзкое было не это. Самое мерзкое было то, что она… изменилась. Или делала вид, что изменилась. Играла новую роль с мастерством актрисы, достойной королевских театров. Заботливая мать. Опытный лекарь. Женщина, которая спасает жизни вместо того, чтобы разрушать их. Которая поёт ребёнку колыбельные вместо того, чтобы игнорировать его существование. Которая смотрит на меня с какой-то непонятной тоской, как будто она пострадавшая сторона в этой истории. Актриса. Проклятая, талантливая актриса. — Ваше сиятельство? — раздался сзади осторожный голос. Я обернулся. Боцман Григорий — старый морской волк с лицом, обветренным всеми штормами семи морей, смотрел на меня с выражением человека, который видел адмирала в самых разных состояниях, но такого — впервые. — Что, Григорий? — буркнул я, стараясь не показать, что меня поймали за размышлениями о собственной жене. Бывшей жене. Какого чёрта — жене. — Вахта доложила — шторм приближается. К утру будет серьёзная качка. Может, стоит предупредить… гостей? — Пусть матросы закрепят всё в каютах, — приказал я. — И проследят, чтобы… чтобы княгиня и девочка были в безопасности. — Слушаюсь, — кивнул Григорий. — А не хотите ли сами проверить? Как-никак, ваша супру… — Нет, — отрезал я так резко, что он вздрогнул. — Я не хочу. Никогда больше не хочу. Боцман ушёл, а я остался наедине со своими мыслями — компанией не лучше стаи голодных акул. Почему, чёрт возьми, почему я не могу её забыть? Три года прошло. Три года я строил из себя человека, которому всё равно. Который зарубцевал раны и двинулся дальше. Заводил интрижки с дамами в портах, развлекался, как подобает свободному мужчине. И почти убедил себя, что счастлив. Почти. А потом она появилась в том трюме — растрёпанная, больная, с ребёнком на руках — и всё рухнуло к чертям собачьим. Потому что стоило мне на неё посмотреть, как что-то в груди ожило. Что-то, что я считал мёртвым. Влечение. Да, именно влечение. Животное, безумное, не поддающееся никакой логике. Она по-прежнему была самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел — с кожей, как у фарфоровой куклы, волосами пепельно-русого цвета и глазами, в которых можно было утонуть, как в омуте. И она по-прежнему была той, что предала меня так жестоко, что я до сих пор просыпался по ночам от кошмаров. Какая дилемма, не правда ли? Хотеть женщину, которую ненавидишь. Мечтать коснуться той, кто разбил тебе сердце. — Адмирал? Голос Скуратова. Мягкий, вкрадчивый, как шёпот змея в райском саду. Я не обернулся — знал, что увижу его лицо, полное ложного сочувствия и искреннего злорадства. — Что нужно, советник? — Я даже не попытался скрыть раздражение. — Осмелюсь предположить, что вы размышляете о… нашей неожиданной гостье? — Он подошёл ближе, встал рядом у поручней. — Должен сказать, её появление озадачивает не только вас. — Объяснитесь. — Я повернулся к нему, уже насторожившись. — Ну, посудите сами, — Скуратов говорил тем самым тоном, каким обычно сообщают особенно пикантные сплетни. — Три года назад княгиня едва могла наложить повязку на палец. А вчера провела операцию, которая поставила бы в тупик университетского профессора. Не находите это… странным? Нашёл за что зацепиться, гад. — Люди учатся, — буркнул я неубедительно. — Конечно, конечно. Учатся. — Скуратов кивнул с видом человека, который прекрасно понимает, что его собеседник несёт чушь. — И не только медицине. Заметили, как она изменилась… внешне? — Она выздоровела, — сказал я сухо. — Болела долго. — Выздоровела? — Скуратов усмехнулся. — Адмирал, позвольте старому слуге высказать наблюдение. Эта женщина не просто выздоровела. Она стала… другой. Совершенно другой. Даже голос изменился. Даже манера говорить. Словно… — Словно что? — Я наконец обернулся к нему, и он, видимо, прочитал в моих глазах что-то нехорошее, потому что сделал шаг назад. — Словно это другой человек, — закончил он тихо. А что, если он прав? Что, если эта женщина — не Анастасия? Что, если настоящая Анастасия умерла, а её место заняла… кто? Двойник? Самозванка? Ведьма, принявшая её облик? Бред. Полный бред. Такое бывает только в сказках. Но тогда как объяснить эти изменения? Медицинские навыки, появившиеся из ниоткуда? Совершенно другое отношение к ребёнку? Эту странную тоску в глазах, словно она потеряла что-то дорогое? — Что вы предлагаете? — спросил я Скуратова. — Наблюдать, — ответил он просто. — Ждать. Рано или поздно маска спадёт. Они всегда спадают. Он ушёл, оставив меня с мыслями, которые роились в голове, как пчёлы в потревоженном улье. Но даже если это так — даже если она самозванка, ведьма или кто там ещё — почему меня так к ней тянет? Почему, когда она смотрит на меня этими огромными глазами, я готов забыть всё — и предательство, и боль, и здравый смысл? Почему, когда она стояла рядом в каюте сегодня ночью, я чуть не поцеловал её? Чуть не прижал к себе и не сказал: «К чёрту прошлое, давай начнём заново»? Идиот, который всё ещё любит женщину, уничтожившую его жизнь. Или женщину, которая носит её лицо. Какая, в сущности, разница? Ветер усилился, паруса заполоскали громче. Приближался шторм — я чувствовал его кожей, как старые моряки чувствуют перемену погоды. Но шторм в море — это ерунда по сравнению со штормом в душе. Что мне делать с ней? Высадить в ближайшем порту, как планировал? Избавиться от искушения раз и навсегда? Но тогда я никогда не узнаю правду. Никогда не пойму, кто она на самом деле — Анастасия, изменившаяся до неузнаваемости, или кто-то совершенно другой. Сердцем? Да какое там сердце! У меня его давно нет — она сама его уничтожила три года назад. Но тогда почему у меня перехватывает дыхание, когда она поёт ребёнку? Почему я готов часами стоять в дверях и слушать её голос? Почему, когда она вчера попросила подать нож, и наши пальцы соприкоснулись, по спине пробежали мурашки, как у зелёного юнца? Потому что я влюблён в неё. По-прежнему. Несмотря ни на что. Влюблён в женщину, которая меня предала. — Чёрт, — выругался я вслух, и ветер подхватил проклятие, унёс в темноту. — Чёрт, чёрт, чёрт. Ирония судьбы. Она стала идеальной женой ровно тогда, когда перестала быть моей женой. Я простоял на палубе до рассвета, борясь с собой и проигрывая этот бой с сокрушительным счётом. А когда взошло солнце, принял решение. Не буду её высаживать. Пока не выясню правду. Пока не пойму, кто она такая и что со мной делает. Тогда уж точно избавлюсь от неё. Раз и навсегда. И Бог мне поможет, потому что я сам себе помочь не могу. Я пошёл в каюту бриться, умываться и делать вид, что я нормальный адмирал нормального корабля, а не мужчина, сходящий с ума от женщины, которую не может ни простить, ни забыть. А за бортом разыгрывался шторм. Но что ему до шторма в моей душе?