Глава 11 · Цена доверия

Идея соткать полотно пришла сама собой — как будто накопившейся пряжи в комоде стало достаточно, чтобы мысль оформилась в намерение.

Аннет достала все свертки, разложила на столе и пересчитала: семь мотков золотистой нити, каждый ровный и плотный, каждый добытый терпеливыми вечерними часами у прялки. Она провела пальцами по нити — та отозвалась знакомым теплом, мягким и спокойным, как всегда.

В бабушкином сундуке нашелся маленький ткацкий станок — простой, деревянный, с рассохшимися боками, но, судя по всему, рабочий. Аннет вытащила его, осмотрела, подтянула ослабшие нити основы и решила, что справится.

Она не справилась.

Не сразу и не очевидно — первые несколько рядов легли вполне прилично, и Аннет уже начала думать, что ткачество окажется проще прядения. Но потом нить начала путаться в основе, челнок шел неровно, и там, где должно было получиться полотно, вышла перекошенная, неровная полоса с дырами в двух местах.

Аннет смотрела на результат долго.

Потом попробовала еще раз — и вышло хуже, потому что она торопилась и злилась, а злость, как она уже знала по опыту с прялкой, не помогает ровно ничему.

Она отложила станок и вышла во двор, чтобы остыть.

Этьен чинил изгородь у дальнего выгона — методично, без спешки, вбивая колышки с той основательностью, которая, кажется, была ему так же естественна, как дыхание. Аннет остановилась поодаль, наблюдая, и вдруг поймала себя на мысли, которая удивила ее саму: она хотела рассказать ему. Не о магии — еще нет. Просто о станке, о том, что не получается, о том, что она не знает, как это делается правильно.

Раньше она бы не призналась в незнании никому. Не потому что гордость мешала — хотя и она тоже, — а просто потому что не привыкла. В особняке незнание было чем-то, что скрывают, а не с чем приходят к другому человеку.

Здесь все было иначе. Здесь незнание было просто началом.

— Вы умеете ткать? — спросила она, подходя ближе.

Этьен не обернулся — продолжал вбивать колышек.

— Немного. Мать учила.

— У меня есть станок, — сказала Аннет. — Бабушкин. Я пробовала — не выходит.

Теперь он обернулся — коротко, оценивающе.

— Что именно не выходит?

— Нить путается в основе. И полотно перекашивает.

Он помолчал, потом воткнул молоток в землю и вытер руки о штаны.

— Покажите.

Они стояли у стола, над разложенным станком, и Этьен молча смотрел на Аннет — как она заправляет нить, как ведет челнок. Смотрел недолго, потом остановил ее жестом.

— Вы тянете нить слишком сильно, — сказал он. — Основа живая, она должна дышать. Если тянуть — перекосит всегда.

— Я думала, чем плотнее, тем лучше.

— Это не корсет, — произнес он с совершенно серьезным видом.

Аннет на секунду опешила, потом засмеялась — коротко и искренне, не сдержавшись. Этьен, кажется, и сам не ожидал, что скажет именно это, и уголки его губ дрогнули.

Он взял челнок и показал — медленно, с объяснениями, как и тогда с ножницами. Аннет смотрела внимательно. Потом попробовала сама — лучше, заметно лучше, хотя до ровного полотна было еще далеко.

— С какой нитью вы собирались ткать? — спросил он, кивая на свертки.

— Вот с этой, — Аннет развернула один моток.

Этьен взял его в руки — и замер.

Аннет почувствовала, как что-то сжалось в груди. Она видела, как изменилось его лицо — не испуг, не удивление, а то особенное выражение, когда человек сталкивается с чем-то, что не укладывается в привычную картину мира.

— Это та же шерсть, что я видел на прошлой неделе, — произнес он медленно. — Ваша.

— Да.

— Она другая, — повторил он свои слова из того утра. — Совсем другая. — Он поднял взгляд на нее. — Аннет.

Это было первый раз, когда он назвал ее по имени — не «миледи», не безличное «вы». Просто имя, коротко и прямо, как бывает, когда разговор становится важным.

— Я вижу, что вы что-то скрываете, — сказал он. — И я не спрашивал, потому что это ваше дело. Но если мы работаем вместе — я должен знать, с чем именно мы работаем.

Аннет долго смотрела на него.

Она думала о том, что он скажет. Что не поверит. Что решит, что она выдумывает или что у нее помутился рассудок от деревенского одиночества. Что снова посмотрит на нее как на городскую барышню, которая видит волшебство там, где его нет.

Но она также думала о том, как он молча взял сортировку в тот день, когда хромал. Как сказал «это нормально» про испорченную стрижку. Как объяснял угол ножниц, не насмехаясь, не вздыхая, просто показывал снова и снова, пока не получилось.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я расскажу.

Она рассказала. Не все сразу и не гладко — останавливалась, начинала снова, в какой-то момент поняла, что говорит про сон с жеманными дамами и старушкой с прялкой, и слышит, насколько это звучит нелепо, но не останавливалась. Этьен слушал не перебивая, стоя у стола с мотком нити в руках.

Когда она закончила, он долго молчал.

— Покажите, — сказал он наконец.

— Что?

— Покажите, как это происходит.

— Я не могу просто взять и показать, — сказала Аннет с легкой беспомощностью. — Это не получается, когда хочешь показать. Оно приходит само, когда я не думаю об этом.

— Тогда не думайте, — произнес он с той простотой, которая могла бы прозвучать как насмешка, но не прозвучала.

Аннет посмотрела на него. Потом взяла веретено, опустила руки на колени и попробовала — не думать. Думала, конечно, о том, что Этьен стоит рядом и смотрит, и это не располагало к забыванию о себе.

Ничего не происходило.

Прошла минута. Другая. Аннет почувствовала, как легкое раздражение поднимается откуда-то снизу — и тут же осознала его, и отпустила. Просто отпустила, как отпускают нить, когда та начинает путаться.

Тепло пришло тихо, как всегда.

Она не смотрела на веретено — смотрела в окно, на яблоню во дворе, на серое осеннее небо. Пальцы двигались сами. И когда через несколько минут она все же опустила взгляд — золотая нить светилась ровно и спокойно, виток за витком ложась на веретено.

Этьен не сказал ничего.

Аннет подняла на него взгляд. Он смотрел на нить — с тем же выражением, что и раньше, только теперь в нем не было вопроса. Был ответ, который он еще не успел осмыслить до конца.

— Вот, — сказала Аннет негромко.

— Вот, — согласился он.

Пауза была долгой. За окном каркнула ворона, Сажа привычно заблеяла в загоне, ветер качнул ветку яблони.

— И давно? — спросил он наконец.

— С первой недели. Почти.

— И вы молчали.

— Я сама не понимала, — сказала Аннет. — Да и сейчас не до конца понимаю. Я не знаю, почему это происходит. Я не знаю, можно ли это контролировать. Я только знаю, что когда работаешь честно и без лишних мыслей — оно приходит.

Этьен снова помолчал, разглядывая нить.

— Ваша бабушка знала?

— Наверное. Прялка ее.

— Тогда, — произнес он медленно, — она не зря оставила ее вам.

Это было сказано просто, без всякого украшения, и именно поэтому попало точно — туда, где Аннет сама еще не разрешила себе так думать.

Она почувствовала, как что-то теплое поднялось в груди — не от прялки, от другого.

— Значит, вы мне верите, — сказала она.

— Я вижу, — ответил он. — Этого достаточно.