Глава 12 · Золотое полотно

Они начали на следующее утро.

Не сразу — сначала Этьен осмотрел станок как следует, подтянул основу, заменил одну рассохшуюся планку на свежую, принесенную из сарая. Работал молча, методично, и Аннет сидела рядом и наблюдала, как он проверяет натяжение каждой нити основы — осторожно, почти бережно, словно инструмент был живым.

— Вы хорошо знаете станок, — заметила она.

— Я знаю дерево, — ответил он, не отрываясь от работы. — Остальное похоже.

Когда станок был готов, Этьен отступил в сторону и кивнул на него — молча, как обычно передавал ей ножницы или гребень. Аннет поняла без слов: дальше она сама.

Она заправила первый моток золотистой нити и взяла челнок.

— Не торопитесь, — сказал Этьен негромко, устраиваясь на табурете у окна — не рядом, не над душой, просто поблизости. — И не думайте о том, как это выглядит.

— Это вы мне советуете не думать о том, как что-то выглядит? — не удержалась Аннет.

— Именно я, — согласился он без тени улыбки, но в голосе что-то такое промелькнуло.

Аннет сделала первый проброс челнока.

Нить легла неровно — она слишком внимательно следила за руками. Второй проброс вышел лучше. Третий — хуже, потому что она порадовалась второму. Этьен молчал, и это молчание было правильным — не давящим, а просто пространством, в котором можно было работать.

Постепенно руки нашли ритм.

Это случилось не вдруг — просто в какой-то момент Аннет перестала думать об отдельных движениях и начала думать о полотне целиком, о том, каким оно должно быть, и пальцы сами нашли нужное натяжение. Челнок пошел ровнее, ряд за рядом, и нить ложилась плотно, без просветов.

Тепло пришло тихо — как всегда, когда она не ждала.

Аннет почувствовала его в ладонях раньше, чем увидела глазами: знакомое ровное тепло, идущее из самой нити. Потом нить начала светиться — не ярко, но ровно, золотистым живым светом, который шел изнутри волокна и ложился в полотно вместе с каждым новым рядом.

Она не останавливалась.

Этьен встал с табурета — она краем зрения видела, как он подошел ближе, остановился за плечом — но не сказал ничего. Только смотрел.

Аннет работала.

Время шло как-то иначе, чем обычно — не медленно и не быстро, просто ровно, как идет хорошая работа, когда не смотришь на часы. За окном облака сменяли друг друга, Белка что-то выясняла с Сажей у забора, с соседнего поля долетал далекий стук — кто-то рубил дрова. Все это существовало где-то рядом, не мешая.

Когда первый моток кончился, Аннет остановилась.

Она посмотрела на то, что получилось.

Полотно было небольшим — с ладонь шириной, несколько рядов. Но оно было ровным — куда ровнее, чем все, что она ткала прежде, — и нить в нем светилась тихим золотым светом, который не угасал, как на веретене, а оставался — живой, спокойный, вплавленный в само полотно.

Аннет провела по нему пальцем.

Ткань была теплой. Не как нагретая у огня — иначе, теплее изнутри, как бывает с живым. И на ощупь — мягче любого шелка, который она когда-либо трогала, хотя это была самая обычная шерсть от самых обычных деревенских овец.

— Вот оно, — сказала она тихо.

Этьен стоял рядом и смотрел на полотно. Потом протянул руку — вопросительно, не беря без разрешения. Аннет кивнула. Он взял край ткани двумя пальцами, подержал, опустил.

— Я не знаю, что это такое, — произнес он медленно. — Но я знаю, что это стоит больше, чем все, что мы продавали на рынке за последние три года.

— Пока это просто кусок ткани, — сказала Аннет.

— Пока, — согласился он.

Она взяла второй моток нити и снова взялась за челнок. Этьен вернулся к табурету.

Они работали молча до обеда.

К вечеру полотно было готово.

Небольшое — примерно в половину стола, — ровное, плотное, все пронизанное тихим золотым светом, который при дневном освещении казался просто необычно красивым оттенком нити, а в сумерках начинал жить по-настоящему, как будто в ткань вплавили что-то от закатного неба.

Аннет сняла его со станка и разложила на столе.

Они оба смотрели молча.

— Ваша бабушка, — сказал наконец Этьен, — она тоже делала что-то такое?

— Я не знаю, — призналась Аннет. — Я была у нее здесь только маленькой. Помню, что она всегда пряла по вечерам. И что у нее были красивые платки — я думала, она просто покупала хорошую ткань.

— Может, и не покупала.

Аннет помолчала, глядя на золотое полотно.

— Отец говорил, что она умела находить красоту в простом, — сказала она тихо. — Я тогда не понимала, что это значит. Думала — это просто красивые слова.

Этьен ничего не ответил, но она видела, что он слушает.

— Теперь думаю — он имел в виду именно это, — продолжила Аннет. — Что она видела что-то в шерсти, в работе, в самом труде. Что-то, чего не видят те, кто торопится или работает ради похвалы.

— Вы сейчас цитируете сон про старушку, — заметил Этьен.

— Возможно, — согласилась Аннет и улыбнулась. — Или старушка цитировала мою бабушку. Я уже не уверена, кто из них кто.

Этьен встал, прошелся по комнате — привычка, которую Аннет уже замечала за ним, когда он обдумывал что-то важное.

— Если продавать это на здешнем рынке, — сказал он, остановившись у окна, — его купят просто как красивую ткань. Может, заплатят вдвое больше обычного. Может, втрое. Но не больше.

— А если не на здешнем?

Он обернулся.

— Есть ярмарка, — сказал он. — В Сент-Клере, в двух днях отсюда. Раз в сезон, к концу осени. Туда приезжают торговцы из столицы, бывают и портные с именем. — Он сделал паузу. — Там за такое полотно могут заплатить настоящую цену.

Аннет посмотрела на полотно, потом на него.

— Вы знаете эту ярмарку?

— Я бывал там, — ответил он коротко, и по тому, как он это сказал, она поняла, что за этим коротким «бывал» прячется история — та самая, о которой он пока не рассказывал.

Она не стала спрашивать. Просто кивнула.

— Значит, едем в Сент-Клер, — сказала она.

— Значит, едем, — согласился Этьен.

За окном окончательно стемнело. Аннет бережно свернула полотно, завернула в чистую ткань и убрала на полку. Золотой свет на мгновение мелькнул в складках и погас.

Она поставила чайник на огонь и вдруг поймала себя на том, что в доме стало как-то иначе — не тише и не громче, просто иначе, как бывает, когда рядом есть кто-то, чье присутствие не требует объяснений.

Этьен сидел у стола и молчал. Аннет тоже молчала.