Глава 15 · Что важнее

Домой они вернулись к вечеру второго дня — усталые, пропыленные, с пустыми свертками и полным кошельком, который Аннет всю дорогу ощущала как нечто неправдоподобное, почти ненастоящее.

Повозка остановилась у калитки, Этьен помог снести вещи, и они несколько минут просто стояли во дворе, не торопясь расходиться, — как бывает после долгой дороги, когда тело еще не поняло, что можно остановиться.

Овцы встретили их без особого энтузиазма. Сажа покосилась на Аннет с видом, ясно говорившим: «Где тебя носило», — и вернулась к своим делам.

— Белка прихрамывает меньше, — заметила Аннет, разглядывая загон.

— Я смотрел за ними, пока вас не было, — сказал Этьен.

Аннет обернулась.

— Вы не говорили.

— Вы не спрашивали.

Она хотела что-то ответить — и не нашла, что именно. Просто кивнула, и это получилось мягче, чем обычные ее кивки.

— Спасибо, — сказала она.

— Это было несложно, — ответил он, и оба знали, что дело не в сложности.

Этьен ушел к себе. Аннет вошла в дом, опустила сумку на стул и увидела на столе письмо — его подсунули под дверь, пока ее не было. Почерк на конверте был отцовским.

Она сняла плащ, села и вскрыла конверт.

Отец писал коротко — он всегда писал коротко, когда речь шла о важном, словно краткость могла уменьшить тяжесть слов. Долги, которые казались управляемыми еще полгода назад, теперь стали срочными: кредиторы требовали полного погашения до конца зимы, иначе грозили судом. Оставшееся имущество — несколько предметов обстановки, фамильное серебро, последние бумаги — будет описано и продано. Сам он писал об этом ровно, почти безлично, как пишут о чужих делах, но в конце, в последней фразе, проступило что-то другое: не беспокойся обо мне, Аннет. Береги себя.

Она сидела долго, держа письмо в руках.

Сумма, которую они выручили на ярмарке, была хорошей. Но не такой. До нужного было далеко — несколько таких ярмарок, несколько месяцев работы, а срок у отца — до конца зимы.

За окном стемнело. Аннет не зажигала свечу, просто сидела в сумерках, и мысли шли по кругу, не находя выхода.

Стук в дверь она услышала не сразу.

— Войдите, — сказала она, не двигаясь.

Этьен вошел — видимо, заметил, что в окне нет огня, и пришел проверить. Он остановился на пороге, окинул ее взглядом и без лишних слов взял со стола огниво, зажег свечу, поставил на стол между ними.

В теплом свете Аннет, наверное, выглядела именно так, как себя чувствовала — устало и растерянно, без обычной прямой спины и вздернутого подбородка.

— Письмо, — сказал Этьен. Не вопрос.

— От отца, — подтвердила она. — Долги стали срочными. До конца зимы.

Она протянула ему письмо — не потому что он просил, а просто потому что вдруг захотелось, чтобы кто-то еще это прочел и это перестало быть только ее тяжестью.

Этьен взял, прочел. Вернул молча.

— Сколько не хватает? — спросил он.

Аннет назвала сумму.

Он помолчал, глядя на свечу.

— Если поставлять столичному торговцу регулярно, — сказал он медленно, — и еще одна ярмарка до зимы — это реально. Почти.

— Почти, — повторила Аннет.

— Почти — это не нет, — произнес он.

Она посмотрела на него. В свете свечи его лицо было спокойным — тем особенным спокойствием, которое она уже научилась отличать от равнодушия: это было спокойствие человека, который смотрит на трудное и не отводит взгляда.

— Вы помогаете мне спасти долги моего отца, — сказала она. — Того самого графа, который продал вам ферму.

— Который позволил мне остаться, — поправил Этьен негромко. — Это не одно и то же.

— Все равно — зачем?

Он долго молчал. Потом встал, прошел к окну — та самая привычка, когда нужно было думать, — и остановился, глядя в темноту за стеклом.

— Я знаю, как это бывает, — сказал он наконец. — Когда все рушится не потому, что ты плохо работал, а просто потому что так сложилось. И я знаю, как это — когда кто-то не отворачивается в этот момент. — Он обернулся. — Ваш отец не отвернулся тогда. Я не забыл.

Аннет молчала.

— И еще, — добавил он, и голос его стал чуть тише, — вы работаете честно. С первого дня. Я это видел.

— Вы думали, что я не буду.

— Да, — признал он просто. — Думал.

— И что теперь думаете?

Он смотрел на нее — долго, без спешки, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Аннет перехватило дыхание — не резко, а медленно, как перехватывает, когда вдруг понимаешь что-то важное.

— Теперь думаю, — произнес он, — что ошибался.

Это было сказано тихо и без украшений, как все, что он говорил, когда говорил правду. Аннет почувствовала, как что-то внутри, державшееся все это время на усилии воли, чуть-чуть отпустило.

Она встала — не за тем, чтобы что-то сделать, просто потому что сидеть стало трудно. Подошла к окну рядом с ним — не вплотную, но близко, ближе, чем обычно диктовало их деловое партнерство.

— Я боюсь, — сказала она негромко. — Что не успею. Что полотна не хватит. Что все это — прялка, нить, ярмарка — окажется недостаточным.

— Может оказаться, — согласился он.

— Это не очень утешительно.

— Я не умею утешать, — сказал Этьен. — Но я умею работать. И с вами рядом — работать получается лучше.

Аннет посмотрела на него. Он смотрел в ответ — прямо, без попытки отвести взгляд, как смотрит человек, которому нечего скрывать и незачем притворяться.

Снаружи ветер качал ветки яблони, в загоне сонно возилась Луна, свеча чуть мигнула от сквозняка. Все было очень обычным и очень тихим.

Аннет не знала, кто из них первым сократил то небольшое расстояние, что еще оставалось между ними — может, оба одновременно, может, никто, просто оно само исчезло. Его рука накрыла ее ладонь на подоконнике — осторожно, без требования, просто накрыла и осталась.

Они стояли так молча, глядя в темное окно, где качалась яблоня и блестели первые звезды.

— Значит, работаем, — сказала наконец Аннет.

— Значит, работаем, — согласился Этьен.

Но руки они не убрали еще долго.