Глава 8 · Руки помнят

Следующие несколько дней слились в одно длинное, не слишком изящное упражнение в смирении.

Аннет вставала на рассвете — теперь уже без сторонней помощи, а просто потому что тело само выучило новый распорядок, — растапливала печь, кормила овец и шла к большому загону, где Этьен уже работал. Она стригла — плохо, потом чуть лучше, потом снова плохо, потому что каждая овца вела себя по-своему и никакого универсального правила не существовало. Этьен поправлял ее коротко, без лишних слов, иногда просто молча брал ее руку и показывал угол, под которым нужно держать ножницы.

Это было неловко — когда он брал ее руку. Аннет каждый раз чуть напрягалась и каждый раз говорила себе, что напрягаться глупо, что это просто урок, что он показывает угол наклона ножниц, а не что-то иное. Этьен, кажется, не замечал ее неловкости — или делал вид.

По вечерам она возвращалась домой с гудящими руками и садилась за прялку.

Это началось само собой, без какого-либо плана. В первый раз она просто не знала, чем занять руки после ужина, и взялась за веретено — неумело, как в тот первый вечер после рынка. Шерсть путалась, нить рвалась, и все же что-то в самом движении — ритмичном, повторяющемся — успокаивало. Как будто руки, уставшие за день от ножниц и тяжелых клоков шерсти, находили в прядении что-то другое, более тонкое.

На третий вечер нить перестала рваться так часто.

На пятый — Аннет поймала себя на том, что не думает о движениях, просто делает их, и пальцы сами находят нужное натяжение. Это было странное ощущение, почти как в детстве, когда после долгих мучений вдруг начинала получаться гамма — не потому что ты наконец поняла, а потому что руки запомнили сами.

Она ни разу не видела больше того слабого блеска на кончике нити. Но и не забыла его.

В то утро Этьен пришел позже обычного — Аннет уже ждала у загона, прислонившись к забору и разглядывая облака с видом человека, старающегося не думать о том, что ждать неприятно. Когда он наконец появился из-за угла сарая, она заметила, что он прихрамывает — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы это бросилось в глаза.

— Что случилось? — спросила она раньше, чем успела решить, уместно ли спрашивать.

— Ничего, — ответил он коротко.

— Вы хромаете.

— Я заметил, спасибо.

Аннет помолчала секунду.

— Балка в сарае? — предположила она.

Этьен остановился и посмотрел на нее с легким удивлением.

— Крыша, — сказал он после паузы. — Чинил вчера вечером. Доска подвела.

— И вы решили починить крышу вечером, в темноте, в одиночку.

— Дождь шел бы прямо на сено.

Аннет не нашлась, что ответить на эту совершенно исчерпывающую логику. Она отошла к загону, взяла ножницы и кивнула на ближайшую овцу — смирную рыжеватую, которую уже научилась держать сама.

— Я справлюсь с этой, — сказала она. — Вы могли бы заняться сортировкой.

Этьен не двинулся с места.

— Я в порядке, — повторил он.

— Разумеется, — согласилась Аннет, уже входя в загон. — Но сортировка все равно нужна, а стоять на одной ноге при этом удобнее, чем при стрижке.

Пауза.

— Не на одной ноге, — сказал он, но уже без прежней резкости.

— Ну, почти.

Она не смотрела на него — занималась овцой, которая, почувствовав неуверенность новых рук, тут же попыталась этим воспользоваться и дернулась в сторону. Аннет удержала ее — не без усилия, но удержала — и услышала за спиной, как Этьен медленно подошел к куче уже состриженной шерсти и начал разбирать ее.

Они работали молча минут двадцать. Потом он сказал, не поднимая взгляда от шерсти:

— Вы лучше держите ее, чем неделю назад.

Аннет не ответила сразу — сосредоточенно вела ножницы вдоль бока животного.

— Я стараюсь, — произнесла она наконец.

— Я вижу.

Это было произнесено без всякого особенного тепла, просто как наблюдение — но Аннет почувствовала, что это, пожалуй, и есть похвала, просто переведенная на его язык.

Вечером она снова сидела за прялкой.

Шерсть, которую она брала теперь, была уже не просто обрывками — она аккуратно отобрала несколько клоков из тех, что остались после сортировки, промыла их, как показывал Этьен, расчесала деревянным гребнем, найденным в бабушкином сундуке. Это заняло полдня, но результат оказался другим: мягкие, ровные пряди, совсем не похожие на спутанные клочья первых дней.

Прясть из них оказалось иначе. Нить шла ровнее, с меньшим сопротивлением, и пальцы двигались увереннее — уже не угадывали, а знали.

Аннет прядла долго, дольше обычного, не замечая, как за окном темнеет. Мысли текли спокойно, почти без слов — просто образы, ощущения: рынок, смешки за спиной, Этьен с его «вы лучше держите», облако пара над горячей водой, в которой она мыла шерсть.

И вдруг она почувствовала тепло.

Не от печи — та давно догорела. От веретена. Тихое, ровное тепло в ладони, как будто дерево нагрелось изнутри.

Аннет медленно опустила взгляд.

Нить на веретене светилась.

Не ярко, не ослепительно — просто тихий золотистый отсвет, идущий изнутри самой шерсти, как будто в волокнах проснулось что-то дремавшее. Аннет смотрела, не двигаясь, боясь спугнуть. Пальцы застыли.

Свечение держалось несколько секунд — потом медленно угасло. Нить осталась нитью, чуть теплой на ощупь, но обычной на вид.

Аннет долго сидела в тишине, глядя на веретено в своих руках.

— Значит, не усталость, — сказала она наконец.

Голос прозвучал совсем тихо в пустой комнате. За окном ветер шевелил ветку яблони, скрипела где-то доска в заборе, в загоне сонно возилась Сажа.

Аннет поднялась, бережно положила веретено на стол рядом с прялкой и потушила свечу. В темноте она еще долго лежала с открытыми глазами, слушая тишину.

Утром, сказала она себе, она попробует снова. Если это повторится — она подумает, что делать. А если нет — значит, правда была усталость и игра свечного света.

Но в глубине она уже знала, что повторится.

И знала, что боится этого ровно вдвое меньше, чем ожидала.