Глава 9 · Золото на веретене

Она решила не торопиться.

После восьми дней на ферме Аннет усвоила одно простое правило: все, что делается второпях, делается плохо. Овцы это знали. Шерсть это знала. Теперь, кажется, это знала и она.

Поэтому в тот вечер она не бросилась к прялке сразу — сначала поела, убрала со стола, зажгла две свечи вместо одной и только потом села, положила на колени горсть шерсти, которую отобрала и расчесала еще днем, и позволила себе просто посидеть тихо, не делая ничего.

За окном шумел ветер. В загоне сонно переступала с ноги на ногу Луна.

Аннет взяла веретено.

Первые несколько минут все шло обычно: нить тянулась неровно, пальцы привычно поправляли натяжение, шерсть слушалась лучше, чем в начале, но все же требовала внимания. Аннет ни о чем не думала — точнее, думала о чем-то очень мелком и незначительном: о том, что нужно починить петлю на калитке, что завтра Этьен обещал показать, как промывать шерсть горячей водой, что в кладовой кончается соль.

И вот тогда это случилось.

Не вспышкой, не чудом — тихо, почти незаметно, как будто кто-то просто чуть прикрутил фитиль у свечи и одновременно прибавил свет в другом месте. Нить на веретене потеплела. Аннет почувствовала это раньше, чем увидела — тепло в пальцах, ровное и спокойное, идущее не снаружи, а изнутри самой шерсти.

Она опустила взгляд.

Нить светилась золотом. Не слабым отблеском, как в прошлый раз, — настоящим, глубоким, живым светом, который шел из самого волокна. Тонкая золотая нить ложилась на веретено виток за витком, и каждый виток был ровным, почти совершенным — куда ровнее, чем получалось у Аннет в лучшие минуты.

Она остановилась.

Нить остановилась тоже — и свечение медленно угасло, оставив на веретене несколько сантиметров золотистой пряжи, которая в свете свечей выглядела просто очень красивой шерстью теплого оттенка. Но Аннет знала, что видела.

Она осторожно, двумя пальцами, взяла кончик нити и потянула. Нить не рвалась — тянулась упруго, почти как шелк, и на ощупь была совсем другой: гладкой, плотной, неожиданно тяжелой для своей тонкости.

— Хорошо, — сказала Аннет вслух, хотя говорить было не с кем. — Хорошо. Значит, это правда.

Она произнесла это совершенно спокойно, и сама удивилась собственному спокойствию. Наверное, где-то глубоко она уже знала — с того первого вечера, когда поставила прялку у окна и не смогла от нее отойти.

Аннет снова взялась за веретено. Снова потянула шерсть — медленно, ровно, не думая ни о чем, кроме движения пальцев. Тепло вернулось не сразу — сначала пару минут все было обычным, — а потом снова пришло, мягко и неотвратимо, как будто ждало, пока она успокоится достаточно.

Золотая нить потянулась дальше.

Аннет прядла долго — дольше, чем когда-либо. Она не считала время, не смотрела на свечи, которые постепенно оплывали. Просто работала, и пальцы двигались, и нить ложилась виток за витком, и что-то в этом было почти медитативным — полным, тихим, похожим на то ощущение, когда задача наконец решается сама собой, без усилий, потому что ты наконец перестала ей мешать.

Когда она остановилась, веретено было наполовину обмотано золотистой пряжей.

Аннет поднесла его к свече и долго смотрела. При свечном свете нить казалась просто красивой — теплого медового цвета, ровная, плотная. Но она помнила, как та светилась.

Первым ее побуждением было пойти к Этьену.

Она уже почти встала — и остановилась.

Этьен, который и так смотрел на нее с едва скрытым скептицизмом. Этьен, который видел в ней городскую барышню с ножницами для рукоделия. Этьен, который, если она придет к нему вечером с веретеном и скажет «посмотрите, моя шерсть светится золотом», — посмотрит на нее именно так, как она меньше всего хотела бы, чтобы на нее смотрели.

Аннет медленно опустилась обратно на стул.

Нет. Не сейчас. Сначала нужно понять самой — что это, откуда, можно ли это повторить намеренно или только вот так, случайно, когда не ждешь. Нужно понять, что с этим делать. А уже потом — может быть — говорить.

Она бережно смотала нить с веретена, завернула в чистую тряпицу и убрала в ящик комода, под стопку старых бабушкиных платков.

Потом вернулась к прялке и долго сидела, глядя на нее в темноте.

Прялка молчала — как всегда. Никаких объяснений, никаких подсказок. Просто старое дерево с резными узорами и веретено, которое, судя по всему, знало что-то, чего не знала Аннет.

— Ладно, — сказала она наконец, обращаясь то ли к прялке, то ли к бабушке, то ли просто к тишине. — Я разберусь. Я всегда разбираюсь.

И пошла спать — с ощущением, что мир стал чуть больше, чем был утром, и что это пугает ровно настолько, насколько необходимо.