Пролог. Слова и ноты все же нужны ….

Ударник репетирует у себя в гараже. И все у него так классно получается и установка у него такая хорошая, и тут подходит к нему его 5-летний сын и спрашивает:

‒ Папа, а кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

Из просторов интернета. Автор в розыске. Возможно автор музыкант.

Я ненавижу барахолки. Всегда их не любила.

Мне кажется, от них веет тоской и безысходностью. Ведь раньше все эти вещи были нужными и любимыми. Их берегли, прятали в сервант за стекло, доставали по праздникам и к приходу гостей. А сейчас что? Они лежат на барахолках на потертых коврах, свалены в кучу на полках, или вообще запрятаны наверху темного шкафа за ненадобностью. Мне порой кажется, что вот и моя жизнь потерялась где-то там. В дальнем углу пыльного шкафа.

‒ Шолохов и его рукопись «Тихий дон», все эти слухи, что он украл ее*. Как вы думаете, Ида Ивановна?

‒ Я думаю, Зинаида Мафусаиловна, что все это чушь и ерунда. Давно доказано с помощью различных экспертиз, что это просто надуманные и не имеющие никакого обоснования домыслы, ‒ привычно ответила я, продолжая идти рядом с моей подругой.

У меня даже имя дурацкое, никогда оно мне не нравилось. Ираида. Мои ученики в школе отказывались его правильно выговаривать и вечно коверкали и путали. Но имя Ира я взять не могла, потому что тогда получается Ирина. Пришлось сократить до Иды. Но все это тоже отдавало плесенью и старьем. Прям как и я сама. Хоть в одном мне повезло. У меня аллергия на шерсть. И на кошачью, и на собачью. Так что меня хотя бы нельзя обозвать «старой девой с тридцатью тремя кошками». И почему тридцать три? Возраст Христа? Возраст жертвенности и одиночества? Одиночества в моем доме много. Я никогда не была замужем, и детей у меня тоже нет. Да и «дева» мне подходит во всех смыслах, несмотря на то, что возраст мой приближается к пенсионному. Хотя правительство его все откладывает и откладывает, так что я молодею и молодею. Скоро, чувствую, превращусь из пенсионерки в пионерку с этой пенсионной реформой.

‒ Ну что вы, Ида Ивановна? Как же вы так можете говорить, что нет обоснованных доводов? А человеческая зависть? Это что, не довод? По-моему, это она и есть. Все эти сомнения базируются на ней. Никому не приходит в голову, что парень в двадцать два года способен написать такое. Хотя я всегда считала, что молодость ‒ это время побед и свершений.

‒ Разумеется, Зинаида Мафусаиловна, ‒ привычно покивала я и двинулась дальше по тротуару к магазину, в который она меня в очередной раз тащила.

Со стороны мы, наверное, смотрелись очень забавно. Довольно высокая седая женщина, но при этом статная и крепкая. И я, еще даже не такая старая, но при этом маленькая и дохлая. Я бы нашу парочку старалась обходить стороной. Впрочем, люди так и делали. От нас, как мне кажется, шарахались. Но мне уже давно на многие вещи все равно. Это их проблемы, если им что-то не нравится. Мой внешний вид, или мои старые, видавшие лучшие годы сапоги, или клюка, на которую опирается моя подруга Зинаида Мафусаиловна. Хотя мне кажется, что она ей совершенно не нужна.

‒ А Шекспир и Эдуард де Вер, 17-й граф Оксфорд, лорд Балбек**? Точно такая же история. Или вы, Ида Ивановна, считаете, что Шекспир ‒ это не Шекспир? ‒ спросила Зинаида Мафусаиловна.

‒ Нет. Я думаю, что Шекспир ‒ это Шекспир. Тот самый человек, что родился в Стратфорде, ‒ ответила покорно я, потому что давно приняла решение ни за что и никогда с ней не спорить.

Назвали меня родители не просто так. А в честь арфистки Иды Ивановны Эйхенвальд***, которая родилась аж в начале позапрошлого века, а умерла в год, когда, как говаривала моя бабушка, «случилась огромная смута, называемая впоследствии Великой Революцией». Уж не знаю, как и когда, но арфа, на которой играла эта знаменитая музыкантша, стояла в коридоре коммунальной квартиры, где бабушка родилась. И как-то так получилось, что она перекочевала в ее комнату, а потом и переехала вместе с бабушкой на новую квартиру. Хотя я, если честно, очень сильно сомневалась, что это та самая арфа. Инструмент был старый, но не настолько. Хотя, кто его сейчас разберет? Главное то, что про эту арфу в нашей семье рассказывали. Бабушка твердила маме про нее постоянно, но мама была упертой пионеркой, а потом комсомолкой, и играть на буржуазном инструменте отказывалась категорически. Поэтому, когда родилась я, бабушке отдали мое образование целиком и полностью. И понеслось…

‒ И вот опять человеческая зависть. Ну как так? Простой сын перчаточника из провинциального городка, и вдруг стал драматургом всех времен и народов? Которого ставят до сих пор и превозносят. Да быть такого не может! Значит, он был лордом, графом и, разумеется, аристократом. Потому что как же иначе? Вы со мной согласны, Ида Ивановна? ‒ и Зинаида Мафусаиловна даже своей палкой ударила сильнее, привлекая мое внимание.

‒ Да, разумеется. Всегда не понимала эту версию. Да, возможно, он и брал где-то легенды, как например о Ромео и Джульете, но его воплощение гораздо интереснее оригинала. Это как с Буратино и Пиноккио, или как, скажем, «Сказка о мертвой царевне» и «Белоснежка»? ‒ согласилась я.

Бабушка отдала меня на арфу. Нет, сначала меня отдали в музыкальную школу, при этом как таковых способностей у меня было не так чтобы много. Но бабушка велела развить… Сказать, что я ненавидела музыкалку, это вообще ничего не сказать. Это сейчас я понимаю, что являлась предметом, неодушевлённой куклой, фарфоровой статуэткой из буфета, на которой бабушка пыталась реализовать собственные несбывшееся мечты. Увы, ничем хорошим это для меня не закончилось, потому что я была ребенком слабым, попадающим под чужое влияние и не сопротивляющимся. Прогуливать музыкалку духу у меня никогда не хватало. И я ее закончила. И даже поступила в консерваторию. Да, на арфу…

‒ Впрочем, вы знаете, любезная Ида Ивановна, у художников все тоже обстоит не лучшим образом. Творит один, а вот лавры зачастую приписывают другому. Вы читали последние статьи, касающиеся Иеронима? ‒ снова вытащила меня из моих мыслей Зинаида Мафусаиловна.

‒ Иеронима? Какого еще Иеронима? ‒ озадачилась я.

‒ Босха, разумеется, ‒ и Зинаида Мафусаиловна даже остановилась, чтобы неодобрительно посмотреть на меня свысока и покачать головой.

‒ Ээээ… Нет. Я не интересуюсь живописью, вы же знаете, ‒ равнодушно пожала я плечами.

‒ И совершенно напрасно, милочка моя. В живописи можно почерпнуть очень многое. Очень часто так бывало, что художник и сам не понимает, что же он рисует. И ему тогда удается выйти за рамки.

‒ Картины? Рама картины?

‒ Глубже смотрите, Ида Ивановна. Но к слову, за рамы картины тоже выходить не помешает. Впрочем, сейчас не об этом. Так вот, последние исследования вдруг показали, что многие картины, приписываемые Иерониму, якобы написали его ученики. Вы представляете, дорогая? ‒ сказала моя древняя, как сам пирамиды, подруга.

‒ Нет. Не представляю, ‒ вздохнула я, потому что и в самом деле не представляла.

‒ Нет, я понимаю, что понять и осознать Босха сложно. Но вот так утверждать? Не он мол все это нарисовал, а неизвестный нам ученик****. У него их кстати было не так и много. Иероним был богатым, но замкнутым. Не оставил после себя никаких бумаг, все сжег. Я говорила ему, но толку? ‒ выдала Зинаида Мафусаиловна, но я совершенно не удивилась.

Зинаида Мафусаиловна частенько вот так говорила о людях, которые уже очень давно умерли, как будто была с ними лично знакома. Эта ее слабость меня нисколько не раздражала, а скорее добавляла ей шарма и загадочности. При этом я совершенно точно не считала, что она городская сумасшедшая. Вовсе нет. Скорее, просто дама со странностями. Но эти странности были необычными, интересными и безобидными. Мне нравилось с ней общаться, потому что она заставляла меня чувствовать себя живой. Мало кому в моем окружении это удавалось. Подруг я растеряла, мужа и любимого никогда не было, детей, понятное дело, тоже. Я и музыкантом хорошим так и не стала. Не было у меня таланта, а музыка ‒ это все же талант. И у нас его видно очень хорошо. Мне все давалось через тяжкий труд. Но если этот труд не накладывается на способности и талант, то многого не добьешься. А арфа не такой востребованный инструмент, как кажется. Как итог, мне только и остается, что преподавать сольфеджио и музыкальную литературу в школе, что расположена рядом с моим домом. Хотя бы в этом повезло.

‒ А сколько картин с неподтверждённой атрибуцией?

‒ И не сосчитать, ‒ покивала я, потому что слово «атрибуция» я уже выучила, начав общаться с Зинаидой Мафусаиловной, и означало оно в живописи ни что иное как установление авторства.

‒ А вот это их последнее достижение ‒ искусственный интеллект, который высчитал, что лондонский «Самсон и Далила» вовсе не принадлежит кисти Рубенса****? Им для этого искусственный интеллект понадобился! Нет, каково? Своего не хватает, давайте чужой позаимствуем. А то, что Питер отродясь не использовал такие цвета и композицию, им ни о чем не говорило? Да и манера письма совершенно не свойственная Питеру. Но с другой стороны…

Голос Зинаиды Муфусаиловны обволакивал и погружал меня в какой-то гипнотический транс. Я кивала, слушала и продолжала идти, порой вообще не понимая, о чем она говорит. Казалось, что она уносит меня куда-то за пределы пространства и времени. Туда, где стираются навыки, что необходимы мне сейчас, а значение приобретают совершенно другие. Может быть, туда, где важнее чувствовать, а не мыслить? Желать, а не сохранять спокойствие? Жить, а не существовать? Бороться, а не сдаваться? Туда… где я совершенно точно погибну, потому что никакими такими бойцовскими качествами я не обладаю. Я только и могу, что давать детям музыкальные диктанты, а потом зачеркивать неправильно написанные ноты. Ну хотя бы фальшь я могу отличить…

‒ Мы пришли! ‒ неожиданно ворвался в мой мозг голос Зинаиды Муфусаиловны.

‒ Да, пришли, ‒ тяжело вздохнула я и потянула на себя ручку магазинчика, где на мой взгляд продавали разный ненужный старый хлам, и в который мы приходили с завидной регулярностью.

Я привычно двинулась к шкафу, где хранились разные фарфоровые фигурки, и принялась их рассматривать. Меня почему-то всегда Зинаида Мафусаиловна отправляла именно сюда. Зачем? Понятия не имею. Лично я все эти фигурки не любила и не считала их необходимыми атрибутами каждой семьи. Пыль собирают и простаивают в шкафу. Никакого с них толку не было. Но… моя бабушка их очень любила. Она покупала их, придирчиво отбирая, и дома у меня их было довольно много. Я знала, что некоторые по современным меркам стоили вполне приличных денег. Только я понятия не имела, зачем мне их продавать и куда потом тратить деньги. Мне, как ни странно, вполне хватало моей зарплаты, просто потому что потребностей у меня никаких и не было. Даже путешествовать меня не тянуло. С появлением интернета меня вполне устраивали виртуальные путешествия. Да и здоровье не позволяло мне куда-то отправляться. И вот я в очередной раз рассматривала стеллаж, когда услышала довольный возглас Зинаиды Мафусаиловны:

‒ Ида Ивановна! Пойдемте на кассу! Я нашла то, что искала. Это вполне подойдет. Тем более что сами вы никогда не определитесь, ‒ позвала меня подруга.

‒ Не определюсь? С чем? ‒ удивилась я, но покорно двинулась на кассу, недоумевая, что Зинаида Мафусаиловна что-то купила.

Ни я, ни она в этом магазинчике прежде ничего не покупали. Я не брала, потому что мне все это не нужно, а она потому что… да не знаю я, почему. И зачем мы сюда приходили, тоже не знаю. Приходили, и все.

Зинаида Мафусаиловна несколько раз открыла и закрыла свой ридикюль, щелкнув на его замочке двумя металлическими шариками, а потом, взглянув на меня, сказала:

‒ Ида Ивановна, оплатите пожалуйста и возьмите себе покупку. Я потом вам отдам.

Я безропотно полезла в сумку за карточкой. У меня не было такого ридикюля, похожего на старый кошелек, только большой, но карточку я нашла в сумке быстро. Это было очень на нее непохоже. Обычно она не позволяла мне даже кофе её угостить и всегда все оплачивала сама. А тут вдруг?

‒ Что это? ‒ удивилась я, когда улыбчивая и очень терпеливая девушка протянула мне покупку Зинаиды Мафусаиловны.

‒ Кольцо, символично, что это опять кольцо. Пусть оно принесет вам удачу, милочка, ‒ последовал странный ответ,

Я переспрашивать не стала, хотя понятия не имела, почему «опять». Я с интересом рассматривала то, что купила впервые на моей памяти в этом магазине Зинаида Мафусаиловна. Кольцо, на мой взгляд, было примитивным и некрасивым. Во всяком случае, мне оно не понравилось совершенно. Я бы такое не купила и уж точно носить бы не стала. Но… Вкусы у всех разные, и я не привыкла о них спорить.

‒ Вам не нравится, Ида Ивановна? ‒ видимо, все же что-то прочла у меня на лице Зинаида Мафусаиловна.

‒ Нет, ‒ откровенно ответила я. ‒ Оно грубое, примитивное, как будто это… откололся чей-то зуб, и его зачем-то вставили в металл. Это что вообще за материал такой?

‒ Это металл и фарфор, ‒ почему-то засмеялась Зинаида Мафусаиловна.

‒ Выходит, я была не так далека от истины. И в самом деле чей-то зуб. Металлокерамика, ‒ вздохнула я.

‒ Вы не правы, моя дорогая. На самом деле в этой нарочитой грубости, немного отдающей варварством, заключено особое очарование. Это мне напоминает работы одной художницы-ювелира, Руты Рейфен ***** . Не думаю, что это ее кольцо, но очень похоже. Она вот так же соединяет фарфор и золото. Впрочем, про зуб прозвучало красиво. Может, чей-то клык? ‒ и она уставилась на меня, как будто я была вооружена дубинкой, замотана в шкуры и только что и в самом деле добыла чей-то клык.

‒ Понятия не имею. Я в этом не разбираюсь, ‒ снова вздохнула я, и мы двинулись на выход, при этом кольцо так и осталось у меня в руке.

Дверь магазинчика закрылась, и мы снова погрузились в бешенный водоворот города, который, как мне иногда казалось, проходил мимо меня. Все куда-то торопились, опаздывали, ругались на пробки, а я существовала как будто в параллельной реальности, захватывая пульс города только краешком своей жизни. И самое ужасное, что я постоянно ощущала, что я этому городу не нужна. Что я и самой себе не нужна. И вот это начинало меня пугать. Так ведь и в депрессию скатиться недалеко. Хотя чувствую, что если мне поставят такой диагноз, то я попрошу приписать перед ним слово «великая». Ну, потому что просто депрессия вообще не звучит.

‒ Я поняла, что ни литература, ни живопись вас совершенно не увлекли. Но может быть, затронем ту же проблему в музыке? ‒ снова вернулась к теме обсуждения Зинаида Мафусаиловна.

‒ Не вижу никакой проблемы, но если вас это развлечет, то давайте попробуем. Хотя мне и на работе этого хватает, ‒ вздохнула я с трудом передвигая ногами.

Все же такие длинные пешие прогулки для меня уже тяжеловаты. А завтра еще четыре урока сольфеджио и два музыкальной литературы. Наверное, нужно уменьшить нагрузку. Может, отказаться от части часов? Или взять ученицу? В конце концов, класс арфы у нас в школе есть, и сам инструмент имеется. Я могла бы… Хотя… Зачем? Проще без этого. А то приведут девочку, а у нее и желания-то играть на таком инструменте нет. Всем сейчас рояль подавай или гитару. Или вот приложение сейчас есть… Оно само музыку подбирает под твои слова. Мне один из учеников показывал. Скоро и композиторы будут не нужны, и исполнители канут в лету. Зачем, если все делает компьютер? Кому я нужна со своей арфой?

‒ Моцарт и Сальери…

‒ Что? Сальери никого не травил, и уж точно ничего не крал. Был довольно известным в свое время и популярным. Да и в деньгах не нуждался, ‒ выдала я прописную истину, известную многим.

‒ А при чем тут это? Мы говорили в том числе и о зависти, и…

А если вообще взять, все бросить и уволиться? Сесть на корабль и уплыть куда-нибудь в путешествие? Заходить в каждый порт и покупать сувениры… Взять с собой вот, например, Зинаиду Мафусаиловну? Другое путешествие мы с ней не потянем по причине немощности, а круиз на пароходике ‒ в самый раз. Приехать потом в мою квартиру и весь холодильник увешать магнитами. Почему бы и нет?

‒ Или вот, например, ученик Страдивари, Карло Бергонци…

‒ Что с ним не так? ‒ привычно спросила я.

‒ Карло за всю свою жизнь не сделал ни одной виолончели, но современные исследователи продолжают выискивать инструменты и приписывать ему******. Но так ведь бывает в жизни, что что-то настольно не нравится, что не хочется творить в данном направлении. Карло не нравились виолончели. Совершенно напрасно, на мой взгляд, но у него было мужество это признать и не делать то, к чему душа не лежала. Не многим на это хватает духу.

‒ Мне вот не хватило, ‒ тихо уточнила я, но Зинаида Мафусаиловна меня не услышала или не захотела услышать, а вдруг спросила совершенно другое:

‒ Вы верите в чудеса, Ида Ивановна?

‒ Нет. Не случались они в моей жизни, Зинаида Мафусаиловна.

­‒ Потому что чудеса происходят с теми, кто в них верит.

‒ А с теми, кто не верит, как я, чудес не бывает?

‒ Ну почему же не бывает? Просто называется это по-другому. События, не подлежащие рациональному объяснению.

Мы двинулись дальше, и вдруг она перескочила на любимого конька. Зинаида Мафусаиловна обожала паранормальные явления, начиная от летающих тарелок и заканчивая теорией всемирного заговора. Мы могли обсуждать эту тему бесконечно. И каждый раз все заканчивалась ее вопросом. Как я думаю, кто наибольшее зло? Я так ни разу и не ответила на этот ее вопрос. Просто потому, что считала все это жуткой глупостью и ни на минуту не верила во всю эту паранормальщину. Но привычно включилась в беседу, поддакивая и соглашаясь.

Мы стояли на светофоре, когда до меня опять долетел уже привычный вопрос:

‒ Итак, мы достигли отправной точки. И отсюда у меня, возвращаясь к нашему предыдущему разговору, очень важный вопрос. Ида Ивановна, милая моя. Так что же вы выбираете? Кто у нас наибольшее зло? ‒ вдруг спросила она.

‒ Зеленые люди! ­‒ вдруг уверенно выдала я, глядя на разрешающий сигнал светофора, на котором размеренно перебирал ногами зеленый человечек. ‒ Это от них все зло! Вот не нужно тебе туда идти, а он настоятельно рекомендует.

И я сделал шаг на проезжую часть.

‒ Вы думаете? Неожиданный выбор. Я, признаться, надеялась на… впрочем, не важно. Пусть будут зеленые человекоподобные существа, ‒ ответила в своей манере Зинаида Мафусаиловна. ‒ Кстати! Вы же зайдете ко мне на чай? Время пришло! Вам пора!

* Слухи о том, что Шолохов М.А. не написал свой знаменитый роман «Тихий дон», а украл его, были всегда. Даже Александр Солженицын очень скептически отзывался о его авторстве. И тем не менее исследования доказывают, что это не так, и произведение и в самом деле написано Шолоховым М.А.

** Версия, что за Шекспира все его пьесы писал Эдуард де Вер, 17-й граф Оксфорд, лорд Балбек, тоже довольно распространенная.

***Ида Ивановна Эйхенвальд — русская арфистка и педагог. Солист Его Императорского Величества — почётное звание для артистов и музыкантов оперы и балета в Российской империи. С 1875 по 1906 годы И. И. Эйхенвальд была профессором Московской консерватории. Участвовала в симфонических концертах Русского музыкального общества в Москве и Петербурге, ежегодно давала сольные концерты. Репертуар в основном состоял из виртуозных произведений.

**** Статьи об ученике Иеронима Босха и о том, что он сам написал всего несколько самых известных работ, а все остальное написано учениками, тоже есть в свободном доступе.

**** Подлинность приобретённого Лондонской национальной галереей полотна «Самсон и Далила» ставится под сомнение уже очень давно. Несколько лет назад было проведено исследование с помощью искусственного интеллекта, который с огромной вероятностью назвал картину копией, а не оригиналом Питера Пауля Рубенса.

****** Рута Рейфен ‒ современная художница, ювелир из Израиля.

****** Карло Бергонци ‒ итальянский скрипичный мастер, один из лучших учеников и последователей Антонио Страдивари. Некоторые исследователи утверждают, что Бергонци никогда не делал виолончели, и что большинство приписываемых ему виолончелей сделал Маттео Гоффриллер, а две виолончели, которые находятся в «Музее музыки» в Москве, все же с большой вероятностью не принадлежат его авторству.