Глава 1. Одно слово. Крещендо.

Хор на концерте должен был исполнять русскую народную песню в обработке Шостаковича. Выходит дама-конферансье и объявляет: ‒ Русская народная песня "Как меня младую", обработал Шостакович. Хор петь уже не смог.

© Б. Тараканов

Кукла… Что? Кукла?!

У меня до сих пор вся дикость происходящего в голове не укладывается. Куклы в моем понимании ‒ это что-то неживое и неодушевленное. Но здесь это было совсем не так. Тут куклами называли тех, кто всплыл из воронки перемещения между мирами. Здесь над этой воронкой находилось озеро, из которого всплывали девушки, юноши, странные предметы и сгустки магии. Называлось озеро незамысловато ‒ озеро Горных духов, поскольку находилось в горах, и из него вечно всплывало одни только духи предков и знают, что!

Вот я-то к этому «что» и относилась!

В самом начале своей карьеры музыканта, еще когда была молода, я работала в оркестре. Наш дирижер был умным, тонким человеком, и юмор у него тоже присутствовал. Так вот он говорил, стуча палочкой по пюпитру: «Ребята, это ведь «кукушки звуки», а не приближение вражеской авиации!». Сейчас все, что со мной происходило, совсем не было похоже на кукушку, а вот на вражескую авиацию очень даже. И чувствую я, что все мои коллеги-музыканты, если бы оказались рядом со мной, сыграли бы не очень чисто.

Прямо на берегу озера Горных духов располагалась наша «Школа для кукол». Дорога от нас была всего одна, и вела она вниз в долину. А сразу за зданием высились горы, на вершинах покрытые снежными шапками.

Я сама попала в этот мир несколько месяцев назад, и тот самый первый месяц мне еще долго будет сниться в кошмарах. Представьте, что вы внезапно оказываетесь в незнакомом месте, окруженная непонятными существами. И при этом вы и пошевелится не можете, и сказать ничего не получается.

Самое ужасное, что и объяснять вам никто ничего не спешит.

Меня просто оставляли в длинной узой комнатке, похожей на средневековую келью, и я лежала там сутки напролет. Как же мне было страшно! Пошевелится не могу, позвать на помощь не могу, вообще ничего не могу. Одно радовало, я все больше спала в эти дни и не так уж часто пялилась в потолок. Сны снились разные, проносились и видения из моей жизни, и откровенные кошмары с участием огромных зеленых существ с торчащими из рта клыками.

А потом однажды дверь отворилась, и появились странные существа. Это были женщины, судя по большой груди, которую было хорошо видно в глубоком вырезе декольте.

Я слышала мнение, что редко когда могут сойтись и стать подругами девушки с плоской грудью и грудью большого размера. Но тогда у нас в оркестре почти все были, ну как бы сказать помягче… плоские, как собственно говоря и я. И мне проверить на практике это никогда не удавалось. И хотя наш дирижер иногда и покрикивал: «Перестаньте пялиться в декольте флейтистки, там нет нот, ваша партия на пюпитре!», особенно пялиться там и не на что было. У меня так уж точно.

И вот сейчас, смотря на этих женщин, я отчетливо понимала, что мне с ними найти общий язык будет сложно. Кожа у женщин была болотно-зеленой, и изо рта торчали маленькие выпирающие клычки. Черты лица при этом я бы назвала даже приятными, но немного суровыми, как будто создатель этих существ долго слушал Вагнера, а потом надел шлем с рогами, взял в руки секиру и воплотил «Полет Валькирии»*.

Нет, они были вполне привлекательными, но на мой взгляд, всего в них было слишком. Если рост, то очень высокий, если грудь, то большая, если голос, то зычный и звонкий, если крик ‒ то я сразу проваливалась в некое состояние транса, потому что мой музыкальный слух не мог такое вытерпеть.

Собственно говоря, именно по этим существам с зелёной кожей я и поняла, что это не мой мир. Вначале мне показалось, что это чья-то плохая шутка, но у меня просто не было таких знакомых, которым пришло бы в голову меня так разыгрывать. Кому нужна не слишком молодая преподавательница музыки из самой обычной музыкальной школы? Ни связей у меня не было, ни нужных знакомств. Я всю жизнь была серой мышкой, и состоятельных друзей, которые были бы способны заказать такой качественный зеленый грим, у меня не было. А зеленых женщин я успевала рассмотреть, потому что они тормошили и наклонялись ко мне.

Как говорил мой дирижёр, стуча по пюпитру: «Не надо так терзать струны и путать их с пьяным мужем!». У меня мужа никакого не было сроду, и уж тем более пьяного, но терзали меня эти женщины так, как будто я была теми струнами, ну или невозможно пьяна. При этом ничего, совершенно ничего не объясняли!

Оставалось доходить до всего самой и слушать разговоры других людей с этими зелеными женщинами. Так я поняла, что этот новый, незнакомый мне мир населяют две расы. Люди и вот эти зеленые высоченные существа, которых тут называли орками.

Признаюсь честно, я мало смотрела фильмов и читала книг на эту тему. Мне вся это фэнтезиийная тема никогда не нравилась и казалось, что в жизни эта информация мне совершенно точно не пригодится. Я читала в основном классическую литературу, или ту, которая была связана с музыкой по моей профессии. Нет, развлекательную литературу я тоже читала, но она просто не задерживалась у меня в голове, хотя и помогала расслабиться и отключить голову, получить эмоции, которых мне порой так сильно не хватало.

Но кто такие орки, я знала. Я читала Толкина и его «Властелин колец». И там были и орки, и эльфы. Правда, читала я в юности, но все же быстро поняла, что эти орки с теми, про которых я читала у профессора Толкина, совершенно не похожи.

Нет, определенное сходство безусловно было: и высокий рост, и клыки, и зеленая кожа. Но те орки к людям были весьма враждебно настроены и вели с ними продолжительные войны. Хотя кажется, они там ко всем были враждебно настроены. И не только к людям.

Здешние орки такими не были. Они легко и весело общались с людьми, смеялись, шутили, обсуждали новости и последние сплетни. Именно эти разговоры и давали пищу моему разуму относительно мира, в котором я оказалась.

Так однажды одна из орчанок, осмотрев меня и старательно перетормошив мое бренное тело, заявила:

‒ Странно. Ты не превратилась в пыль до сих пор. Значит пора начать выводить тебя из паралича. Маленькая, но при этом живучая. Посмотрим, что из тебя получится!

И начался форменный ад.

Высокая и явно сильная орчанка легко, как пушинку, подхватывала мое тщедушное тельце и несла по длинному коридору в ванную. А там со мной сильно не церемонились и, как была в лёгкой полупрозрачной рубашке из сомнительного качества материала, меня подвешивали за связанные руки на крюк, что крепился к потолку. При этом мои пальцы ног не доставали до пола, и я на этом крюке болталась. Несколько раз орчанки цокали языками и говорили друг другу, что надо бы крюк опустить пониже, и что вот такая маленькая я попалась в первый раз, все обычно ногами достают до пола. Но я не доставала и болталась, как макаронина на вилке. Туда-сюда!

А потом меня начинали из толстого шланга поливать водой. Холодной водой. Почти ледяной. Струи били по моему телу и хлестали со всех сторон.

Первый раз, когда это проделали с моим неподвижным телом, я пришла в ужас и мысленно громко заорала. Рот у меня тогда не открывался, паралич был сильный. Я даже пальцем не могла пошевелить ни на одной руке, но при этом сохранялась чувствительность кожи, и холод я ощутила с лихвой.

А еще меня испугала сама процедура. Я хорошо помнила, что именно так лечили раньше в психиатрических больницах прошлого века. Я не была буйной и сумасшедшей тоже не была, но этот душ Шарко** заставил меня сильно в этом усомнится. Я точно помнила, что вот такой душ впервые применил известный психиатр и специалист по женским истерикам. Кажется, он был французом. И душ был назван в его честь. Никогда не могла понять, как француз и любитель женщин мог придумать этот кошмар? Но после душа я чувствовала себя по-настоящему сумасшедшей, потому что мне хотелось орать и бить посуду. И начать я собиралась с буфета, в котором стояли бабушкины фигурки из фарфора. Почему-то сейчас именно они вызывали во мне жуткую ненависть, хотя и буфета-то бабушкиного тут не было. И квартиры моей тоже. Но стойкое желание все расколошматить было. Я столько раз рассматривала еще в детстве все эти собирающие пыль статуэтки, что видимо это желание четко обозначилось и уходить не собиралось.

Когда меня на второй день снова окатили, подвесив на крюк, такого шока уже не было, и я осознала и поняла по разговорам, что эта процедура должна помочь мне избавиться от паралича. Не знаю, каким образом это работало, но очевидно работало, потому что именно после ледяного душа мне хотелось все крушить, ломать, разбить и вцепиться кому-нибудь в волосы. В остальное время я пялилась в потолок своей узкой комнатки или спала. Спала я много. Мне даже казалось, что я спала все время, а периоды бодрствования были очень короткими.

Где-то после третьей или может быть пятой водной процедуры снова пришла та орчанка, поцокала, потрогала языком свой клык и заключила:

‒ Ты до сих пор не пыль? Странно. Но раз так, то пора тебе и с «деревянной орчанкой» познакомиться. Она тебе должна помочь. Она многим помогает. Ну или в пыль превращает. Тут уж как пойдет! В «деревянную орчанку» ее!

Признаюсь, когда я об этой «деревянной орчанке» услышала, снова заорала мысленно, что мол ни в какую «орчанку» я не хочу, но меня снова схватили и потащили. И «деревянная орчанка» полностью воплотила в себя все кошмары, что мне когда-либо про это снились. Она была почти точной копией той самой нашей средневековой «Нюрнбергской девы» ***.

Меня положили в ящик, сделанный по форме человеческого тела, и с вмонтированными в него тонкими кольями, деревянными, если быть точнее. А потом сверху еще накрыли крышкой, в которую тоже были воткнуты колья.

Именно когда этой крышкой меня закрывали, я и издала первый звук. Я закричала, открыв рот, потому что ужасно испугалась, что эти колья пробьют мое тело насквозь. Но пошевелится и упереться руками и ногами я тогда еще не могла. Но мне очень сильно этого захотелось, и в тот момент пальцы на руке и в самом деле пошевелились.

Крышка захлопнулась с громким стуком, а деревянные колья не вошли в мое тело, только слегка прижав кожу. Я знала, что в моем мире в средневековой «Нюрнбергской деве» было не дерево, а гвозди, и впивались они в тело очень больно. У меня все же было больше похоже на вот такой специфичный массаж.

На второй день испуг уже не был таким сильным, но все же лежать на кольях было ужасно неприятно. Да еще добавлялось и то, что это был деревянный ящик, глухой со всех сторон. Если бы я боялась такого узкого замкнутого пространства, мне бы не легко пришлось.

Эту самую «деревянную орчанку» потом поставили, и одна из женщин скомандовала мне:

‒ Постарайся стоять и удерживать свое тело прямо, тогда колья впиваться не будут.

Очень хотелось заорать и спросить: «Как?». Но ни орать, ни стоять, ни шевелиться я тогда не умела.

Я только через несколько дней поняла, что меня совершенно не тянет ни есть, ни пить, ни в туалет. И когда в меня стали вливать жуткую отраву, очень удивилась. В горло лилась огненная вода в самом прямом смысле. Жуткое пойло, которое мне стали вливать сразу после ледяного душа, как мне казалось, выворачивало мне все внутренности и обжигало меня изнутри. Вливали мне это прямо в горло, потому что глотала я с трудом, да и слюны у меня как таковой не было. Казалось, что все мое тело как будто замерло в каком-то подвешенном состоянии и меня сейчас с помощью душа и жуткого питья из него вытаскивали.

Где-то после восьмого или седьмого душа орчанка, что таскала меня туда-сюда, неожиданно обратилась ко мне. Она поймала мой взгляд, направленный вверх, и сказала громко и четко:

‒ Давай, начинай работать! Мы помогаем, но если ты сама не станешь бодрствовать, шевелить пальцами и пытаться глотать, то ничего не получится. Паралич закрепится и ничто тебя из него не вытащит. Начинай уже шевелиться. Пора!

Хорошо хоть язык учить не пришлось, тогда подумалось мне. Как осуществить этот почти приказ, я не знала, но для начала попыталась хотя бы поменьше спать. Правда, это было очень затруднительно, поскольку, кроме потолка в моей узкой комнате, развлечений тут не было. Но я принялась вспоминать фамилии композиторов и музыкантов, что были мне известны. Начала я с буквы «А». Когда через три дня я дошла до «Г», на Григе я отчетливо поняла, что рука и пальцы мне подчиняются.

С этого дня дело сдвинулось с мертвой точки, и очанка, что таскала меня в ледяной душ, смотрела на меня все более и более благосклонно.

После того, как я стала шевелить руками, внимания мне стали уделять гораздо больше. Теперь меня не оставляли в узкой комнатенке, а после ледяного душа и «деревянной девы» относили и сажали на тяжелый стул, прикрепляя мои руки и ноги ремнями к нему, чтобы я на нем сидела и не падала, как тряпичная кукла.

В комнате, где я сидела привязанная к стулу, было еще несколько таких же стульев. На них сидели другие девушки, и было видно, что паралич у них в различной стадии. Кто-то хорошо уже работал руками, а у кого-то вращались только глаза, которые напряженно следили за орчанкой, что ходила между нашими стульями и вещала о мире, в который мы попали.

Все эти стулья, к которым мы были привязаны, очень напоминали мне электрический стул с его ремнями, проводами и присосками. Ужас, одним словом. Радовало только то, что электричества тут не было. Или это должно было меня огорчать?

Это сравнение с электрическим стулом напомнило о себе еще раз, когда прямо на нем произошло то, чего я никак не ожидала. Девушка, что на нем сидела ‒ молодая и очень красивая, вдруг начала истончаться, исчезая прямо на моих изумленных глазах. А на стуле осталась только кучка пыли.

‒ Ой! ‒ выдала одна из девушек, которая уже умела говорить.

‒ Вот! Наглядный пример! Это именно то, о я чем я вам и талдычу тут уже который день! Нужно работать! Нужно пытаться двигаться как можно больше! А не сидеть сиднем вот как она! Можно превратиться в пыль! ‒ громко и почти яростно прокомментировала это орчанка. ‒ Вы этого хотите?

И даже я, у которой пока все было плохо и с движением, и с речью, интенсивно замотала головой.

Нужно сказать, что такая демонстрация работы «электрического стула», превращающего людей в пыль, произвела на меня впечатление. Я продолжила вспоминать композиторов на следующие буквы. Внимательно слушала орчанку, что ходила и рассказывала о мире. И когда меня приносили в мою узкую и маленькую комнату, я не спала, а сползала на пол и пыталась вспомнить, что такое зарядка. Выходило с трудом. Да и не было тут ни тренажёров, ни помощников. Я была одна в узкой каменной комнате, похожей на колодец изнутри.

Да и не делала я в своей жизни никогда никакой зарядки. Если не считать гаммы, что постоянно играла, тренируя пальцы. Кстати, о пальцах. Когда я все же смогла поднести руку к глазам, я поняла, что что-то странное произошло с моей рукой. Пальцы стали тоньше, изящнее и более правильной формы. Нет, у меня и раньше были красивые руки, я за ними следила и ухаживала, вот и родинка между безымянным и мизинцем была. Так что это были мои руки, но и в тоже время не мои. Задать все эти вопросы мне было некому. Я протянула руку к лицу и принялась его ощупывать. Что-то было странное и с лицом. Его я тоже не узнавала. Но зеркал тут не было, и понять, как я выгляжу, было пока невозможно. В ванной комнате я тоже не могла разглядеть себя хотя бы в ведре. Не получалось, и я попросту перестала об этом думать.

У меня и так слишком много проблем, чтобы думать еще и о том, как я выгляжу.

Хотя вот рост совершенно точно остался мой, но при этом грудь увеличилась, а талия как будто стала тоньше. И если исчезновение живота можно было приписать отсутствию какой-либо еды, то откуда вдруг у меня взялась красивая грудь и изящные правильной формы ноги с тонкими щиколотками? Ноги у меня всегда были кривые, и я прятала их под длинными юбками, стесняясь порой носить даже штаны, которые это не скрывали, а подчеркивали. Обтягивающих джинсов в моем гардеробе никогда не было.

И самой главной проблемой было научиться управлять своим телом. Хотя орчанка со сложным, трудно выговариваемым именем Джавахир Джадва, которое про себя я произносила как Джа, уверяла, что управлять телом ‒ это не самое главное. Самое главное ‒ хотеть научиться им управлять. Она уверяла, что те, кого гложет тоска и печаль, первые превращаются в пыль и отправляются к звездам.

‒ Почему? ‒ спросила я, когда научилась говорить.

‒ Ну, скажем, у тебя в том мире были дети, внуки, любимая подружка в гареме, золотой муж… И ты скучаешь. Не можешь привыкнуть к тому, что их нет рядом. Неправильно тебя сюда отправили, не по делу. И вот эта тоска тебя и забирает обратно к звездам. Или, скажем, ты всю жизнь хотела быть похороненной именно в том кургане предков. А тут твое тело в другом мире, и этого больше никогда не случится… ‒ задумчиво, с продолжительными паузами ответила мне Джа.

‒ Гарем? Курган? ‒ выцепила я слова, которые меня заинтересовали.

Просто все остальное ко мне не имело никакого отношения. У меня не было детей и внуков, по которым я скучала бы. Подруг тоже не было, тем более по гарему, коллеги в музыкальной школе не в счет. Пожалуй, только вот Зинаида Мафусаиловна из подруг и была. Кстати она была почему-то последней, кого я помнила из моего мира. Но ведь старая истина гласит, что друзей нужно не иметь, а с ними нужно дружить. Вот и получалось, что я дружила только с Зинаидой Мафусаиловной.

‒ Тебе гарем точно не светит. Ты страшная и дохлая. Да и в курган лечь ‒ это заслужить нужно. Так что давай лучше, чисти картошку. У тебя не получается пока совсем! И почему из всех кукол именно за тебя я отвечаю! У всех куклы как куклы. И только у меня вот такая никчемная! ‒ прикрикнула на меня орчанка, выпав из каких-то своих мечтаний и вернувшись в кухню, где мы с ней сидели.

После того как я научилась говорить, ходить и более или менее управлять своим телом, меня стали кормить и заставлять работать. Больше не было ледяного душа или «деревянной девы». Лекции и занятия оставались, но в основном меня стали приобщать к хозяйству, с которым у меня было все плохо.

Нет. Все было ужасно!

А с картошкой у меня все было просто отвратительно. Даже больше вам скажу, душераздирающе у меня все было с готовкой. Я никогда в моем родном мире этим не занималась. А уж в этом мире выяснилось, что я даже и чай приготовить не могу. Почему? Ну потому что раньше я приходила на кухню, нажимала на кнопочку и у меня был кипяток, который я заливала в маленький пузатый заварочный чайник, рассчитанный на одного человека, ну максимум на двоих.

А тут? Никакой кнопочки и чайничка не было, и чтобы получить кипяток, нужно сначала… разжечь печь.

Я с печью никогда в своей жизни дела не имела. Нет, я могла нажать на кнопку и, скажем, зажечь газовый камин. Было такое один раз на даче у подруги, еще в молодости. Но это и все премудрости, которыми я владела. Тут же были заслонки, зольники, топка с раскаленной дверцей. А чайник? Чайник ставился внутрь печи, и у этой духовки тоже были дверцы. Тоже горячие, нужно вам доложить. Это я выяснила опытным путем, когда пыталась их открыть.

И вот в это нутро огромной печи нужно засунуть чайник с водой, чтобы получить кипяток. А чайник был не на литр или два… Это был огромный ведерный монстр, который я могла сдвинуть только двумя руками. А чтобы его куда-то засунуть мне самой, и речи не шло. Так что приготовить чай я не могла.

Я ощущала себя Гулливером, которого занесло в страну великанов. Нет, все было не так трагично, как у него, я не помещалась у орков на ладони, но все же довольно странно. Люди тут тоже были в основном высокие и сильные. Рослые человеческие женщины, разумеется, слегка уступали орчанкам, но все же каждая легко справлялась с чайником.

Если у меня с простым чайником такие огромные проблемы, что же дальше-то будет?

* Вильгельм Рихард Вагнер ‒ немецкий композитор и дирижер. Крупнейший реформатор оперы, оказавший значительное влияние на европейскую музыкальную культуру, особенно немецкую, в особенности на развитие оперных и симфонических жанров. «Полёт валькирий» ‒ общераспространённое название начала третьего действия оперы «Валькирия».

** Жан Мартен Шарко́ ‒ французский врач-психиатр и педагог, учитель Зигмунда Фрейда, специалист по неврологическим болезням, основатель нового учения о психогенной природе истерии. Среди пациентов Шарко была Татьяна Давыдова, любимая племянница Петра Ильича Чайковского, проходившая лечение от морфинизма.

*** «Нюрнбергская дева», «Бранденбургская дева», «Железная дева» — устройство, якобы средневековое орудие смертной казни или пыток, представляющее собой сделанный из железа шкаф, внутренняя сторона которого усажена длинными острыми гвоздями.

Но на самом деле орудие было изобретено не раньше конца XVIII века и достоверные сведения об использовании «железной девы» для пыток и казни отсутствуют.