Глава 19

Жила-была вдовая женщина, и были у неё две дочери, родная и падчерица. Падчерица — красавица, всем на загляденье, добрая, послушная, любая работа спорится. А родная дочь — лицом не удалась, да и нрав скверный, обо всём либо криком либо уговорами надо просить. Так и жили.

Однажды шла падчерица через лес зимой, увидела костёр, а вокруг него пляшут какие-то люди. Подошла ближе, затянуло её в хоровод. Справа жар, слева холод, а за руки её крепко держат, не отпускают.

Закончилась пляска, и оказалось, что танцевала она с альвами. Тем падчерица пришлась по нраву, и они позвали её прийти к ним еще и на весенний праздник.

Стина-Мария смахивает пыль с фарфоровых статуэток. Они принадлежат бабушке господ Адлерспарре, надо быть очень осторожной. Служанка, которая убиралась раньше, разбила одну пастушку, и с бабушкой сделался страшный припадок. Кричала, что никому до неё нет дела, что уедет к сестре сейчас же и перепишет завещание. Еле уговорили остаться. Служанку сослали на дальний хутор, в коровник, она сильно плакала, но что же поделать.

После этого госпожа Адлерспарре попросила Стину-Марию помогать с пастушками. Потому что Стина-Мария понимает, какая это ценность, на кого же еще можно положиться. Конечно, она не возражала. Госпожа Юханна-Элин такая величественная, словно королева, она ведет всё хозяйство, от неё не укроется ни плохо сбитое масло, ни криво подстриженное дерево, ни хлебнувший пива работник. Вся округа уважает госпожу Юханну-Элин, и её мужа, господина полковника, конечно, ведь он настоящий кавалер и в молодости воевал под королевскими знаменами. Как же повезло Стине-Марии, что она живёт в таком доме!

Усадьба Люсгорд стоит на зеленом холме, среди цветущих яблонь. И сама она такая нарядная, с голубыми наличниками и красными дверьми. В саду аккуратно подстриженные розовые кусты, за которыми ухаживает специальный садовник. Вокруг усадьбы — поля пшеницы, в этих краях давно не знали голода. Старики ворчат, что за все сытные года придется платить, но их не любят слушать. Стина-Мария верит, что всё будет хорошо, ведь их благословили.

В комнату входит хозяйка. На её обычно спокойном белом лице — яркий румянец.

— Стина-Мария, — говорит она. — Поди-ка сюда.

Стина-Мария послушно подходит, перебирая в голове, всё ли правильно сделала за сегодня. Белье заново переложено сухой лавандой, на верхнем этаже протерты полы, скатерти для Иванова дня они с экономкой посчитали и отложили, а про угощение сядут думать завтра.

— Стина-Мария, — говорит хозяйка. — Ты пойдешь со мной. Только никому не говори, особенно барышне. Это сюрприз, мы ведь не хотим ей рассказать раньше времени?

Барышню Кристианну любят все, а Стина-Мария и вовсе доводится ей молочной сестрой, поэтому она кивает так, что голова едва не отваливается.

Хозяйка надевает плащ. Не тот красивый, что носит обычно, а попроще. Издалека ее можно принять за одну из служанок, но такой дерзости себе никто не позволит. Стина-Мария берет корзину с угощением. Это обычное дело, они пойдут навещать бедняков или больных. Корзина тяжелая, битком набитая свертками, Стина-Мария развлекается, пытаясь угадать, что где. Вот лежит круг сыра, а вот там — копченое мясо, а сверху положили свежий хлеб…

— Далеко собрались, душечка?

Это хозяин, господин полковник. Он выглядывает из окна кабинета, в руке — трубка, из которой идет дым.

— Пройдусь по ближним дворам, — отвечает госпожа и запахивает на себе плащ, точно замерзла. Стина-Мария слышит какой-то шелест, как будто бумага, но мало ли что там может быть.

— Хорошее дело, хорошее, — кивает хозяин и захлопывает окно.

Они идут долго, корзина начинает оттягивать руки, Стина-Мария все чаще перехватывает её. По дороге она гадает, кого они хотят навестить. Леннарта-торпаря, у него пятеро детишек? Вдову Кольм? Но для них угощения многовато.

Она смотрит, как смыкаются над ними ветви деревьев, точно зеленый собор, и вдруг встаёт, как вкопанная.

— Стина-Мария, — оборачивается хозяйка, — что случилось?

— Там дальше только дом Кривой Ингер.

— И что, разве она не человек? Разве не заслуживает она того, чтобы её навестили и спросили, как она живёт? Идём, девочка.

Госпожа Юханна-Элин больше не оборачивается, она знает, что её здесь никто не ослушается. Стина-Мария тащится за ней и ругает себя, трусиху. Нет в ней любви к ближнему, не то что у хозяйки.

Когда они подходят к дому Кривой Ингер, Стина-Мария уже настолько преисполнена состраданием, что чувствует себя одним из ангелов, несущих благую весть, то есть еду. Но тут на крыльцо выходит сама старуха Ингер, и под её взглядом всё ангельское оперение разом облетает, как яблоневый цвет при первых заморозках.

— Подожди здесь, — кивает она Стине-Марии на ступеньки. — Госпожа, прошу в дом.

Внутри не так темно, как вспоминается госпоже Юханне-Элин. Чистая комната, кровать за лоскутной занавеской, сундук, обклеенный картинками. Пахнет травами, госпожа Юханна-Элин плохо знает их названия, ей ближе садовые цветы.

— Я принесла еду, — говорит она, хотя Ингер уже ловко выкладывает свертки из корзинки. Какие у нее некрасивые, темные руки.

— Благодарю. Но ты пришла не за этим, — говорит Ингер.

Юханна-Элин подносит руку к груди, снова шуршит бумага. Под немигающим взглядом Ингер она достаёт письмо.

— Оно пришло утром, муж ещё не знает.

Когда она увидела на подносе вензель Академии, то сама не поняла, как письмо оказалось у неё в руках, а потом — за воротом платья. Она разворачивает письмо и читает вслух:

— «Высокочтимый господин полковник Адлерспарре! Академии стало известно, что в ваших краях скоро будет явлена новая сила, которую люди неграмотные и несведущие именуют Летней Королевой, противопоставляя её таким образом хольдам. Как всем нам известно, хольды — существа волшебного происхождения, поэтому известно о них мало. Однако же, согласно народным поверьям, подтвержденным позднее уважаемыми учеными мужами, Летняя Королева чаще всего принадлежит миру людей и способна контролировать природные процессы. Несомненно, господин полковник понимает, сколько пользы может принести подобная фигура, если позволит себя изучить. Также по косвенным слухам мы предполагаем, что силы эти будут дарованы дочери господина полковника, как наиболее подходящей по своим душевным качествам и происхождению девице…»

Тут её голос начинает дрожать, и госпожа Юханна-Элин роняет руки. Но эта дрожь не от слабости, от гнева.

— Моя дочь — не «фигура», — говорит она. — Не экспонат для Кунсткамеры. Девушка из приличной семьи не должна быть в таком замешана, а они смеют упоминать её!

Старая Ингер качает головой, её кривой глаз заливает темнота.

— Так ведь это не спрячешь, — говорит она. — Все знают, что на весенний праздник пришли альвы и подарили господской дочери венок. А он возьми и расцвети у неё в руках, хотя и не время.

— Мало ли что бывает.

— Ты уже приходила ко мне, сразу после свадьбы. Тогда я сказала, что тебя и твою семью ждёт большое счастье, если не будешь перечить.

— Конечно, ждёт. Барон Горн уже два раза к нам приезжал, и он нравится Кристианне. Они поженятся, она унаследует Люсгорд, и здесь будут жить её дети и внуки. Вот счастье моей дочери.

— Она пройдёт по холмам, и они зазеленеют. Она опустит руки в ручей, и к ней сплывется вся форель. Она благословит каждый хлев и амбар, и добро в них умножится…

— Это не жизнь для дочери полковника Адлерспарре. Пусть другие пляшут на холмах чумазыми пятками. Помоги мне.

Ингер смотрит долго, и госпожа Юханна-Элин первая отводит взгляд.

— Я не отговариваю дольше, чем стоит, — говорит наконец Ингер. — Есть один способ, пока твоя дочь не восприняла силу. Надо, чтобы она отдала право на неё кому-то еще.

Рано ли, поздно, а узнала мачехина дочка о приглашении альвов. И стала её грызть зависть: в деревне все на падчерицу не нахвалятся, теперь еще и альвы её на праздник зовут! А на празднике, наверняка, подарки подарят!

Не вынесла мачехина дочка такого, отправилась за сводной сестрой в лес, и подстерегла, когда та назад возвращалась.

— Как поплясала? — спрашивает.

— Ох, хорошо! — отвечает падчерица. — Сказали альвы, что ни у кого таких легких ног в пляске нет.

Скривилась мачехина дочка, но продолжает дальше.

— А подарки тебе подарили какие?

— Вот, веночек дали, — говорит падчерица.

А в руках у неё венок, равному которых нет. Горит огнями, переливается, точно из серебра с золотом сделан. Почернела мачехина дочка лицом, но продолжила ласковый разговор. Похвалила венок и предложила сразу примерить.

— Вот тут рядом озеро, в него и посмотришься.

Говорили падчерице альвы, чтобы венок она, пока не придёт домой, не надевала, да уж очень ей самой хотелось на себя посмотреть, а за уговорами и вовсе забыла, что обещала.

Подошли они к озеру. Падчерица надела венок, наклонилась над водой, а мачехина дочка одной рукой её в воду столкнула, другой — венок с головы сорвала. И побежала прочь.

Барышня Кристианна стоит посреди сада, и сама она — как цветок. Ни у кого во всей округе нет таких светлых кос, такого нежного голоса, такого доброго сердца. Она навещает бедняков, не пропускает церковные службы, она одна может смягчить упрямство полковника Адлерспарре.

— Стина-Мария, — спрашивает она, — что ты там прячешь?

У Стины-Марии краснеют уши, но барышня уже смеется.

— Я подумала, что ты с кем-то встречалась, — объясняет она.

Стина-Мария мотает головой.

— Ваша матушка спрашивала о подготовке к празднику.

— Ох, понимаю. Мне бы тоже надо пройтись, посмотреть, как идут дела, ведь барон…

Тут у барышни уши тоже начинают розоветь.

— Ты останешься со мной, правда? — спрашивает она.

Стина-Мария кивает. Что тут спрашивать. Конечно, она не бросит молочную сестру. Поедет с ней, будет помогать по хозяйству, следить за её детишками. Она, Стина-Мария, понимает свой долг. Быть рядом с барышней и беречь её.

— Может, тебе там тоже кто-нибудь приглянется, — говорит барышня. — И мы всегда будем вместе.

Господа Адлерспарре хороши всем, только вот любят говорить, когда и так всё понятно. С кем же еще быть Стине-Марии всю жизнь? Если Бог даст, конечно, она тоже выйдет замуж, она хорошая хозяйка и работы не боится. Она знает, что Матс-кузнец посватался бы, если бы она согласилась, но тогда ей придется уйти из господского дома. А здесь все так добры, ей вовек не расплатиться за такую доброту. Её забрали в дом, когда родители умерли, она играла с барышней, та была готова и платья свои с игрушками ей отдать, да Стина-Мария ни за что бы не взяла. И раз теперь нужно уберечь барышню от опасности, она и с этим справится, хотя врать ей не по душе.

— Можно попросить? — говорит Стина-Мария.

— Конечно, что ты хочешь?

— Перед тем, как вы уедете… Я тоже поеду, да! Только хочу, чтобы вам ничего не мешало. Отдайте мне то, что вам не нужно, барышня. То, о чем не знаете, — добавляет Стина-Мария уже тише.

— Ты говоришь, как в сказке, — смеется барышня Кристианна. — Но так и быть, забирай.

Она протягивает Стине-Марии руку, та хватается за неё обеими своими. Барышня ойкает.

— Как будто холодно, — говорит она.

— Это вы долго на ветру стояли, пойдемте в дом.

Стина-Мария вспоминает умоляющий взгляд госпожи полковницы, она никогда раньше так не смотрела. Взгляд старой Ингер она вспоминать не хочет.

Падчерицу искали и не нашли. Горевали по ней в деревне. А мачехиной дочке тайна язык жжет, да и венок покоя не дает.

Не выдержала она и убежала ночью в лес. Нашла место потише — и надела венок.

Тут же встали перед ней альвы.

— Другой мы его дарили, — говорят. — Но раз ты в нем пришла, тебе теперь и отвечать.

— За что отвечать? — спрашивает мачехина дочка.

— А за то, чтобы лето хорошее было, — отвечают альвы. — Кто этим венком владеет — тот лету помогает. Так что принимайся за дело.

Дали ей связку ключей, каких она в жизни не видела: из травы, из воды, из лунного света.

— Этот — от кладовых, где ягоды созревают. Этот — ветра отмыкает, вот этот туманы выпускает на луга. Вот ключ от ворот, откуда солнце выезжает, тут тебе опаздывать нельзя. Нужны самые легкие ноги, чтобы утром вовремя добежать. А опоздаешь — беда будет.

Думала мачехина дочка, что будут ей радость и богатство, а оказалось — одни хлопоты. И отказаться нельзя. Бегает она целыми днями, некогда передохнуть.

И вот однажды проспала она утром. Кинулась к солнечным воротам, а оттуда уже жаром пышет: солнце гневается. Еле успела отскочить, когда оно мимо на красном коне проезжало.

Мачехина дочка сама рассердилась. И придумала: чем каждый день по чуть-чуть делать, лучше уж со всем сразу за один день управиться. Отворила своими ключами все двери, выпустила на волю, всё, что в кладовых лежало, и солнечные ворота открытыми оставила.

И дивится народ: на улице ветра гуляют, туманы посреди дня ползут, все ягоды в один день созрели. Остался красный конь без присмотра, вышел на волю, иссушил всю траву на лугах. За леса было принялся, да тут солнце спохватилось, поймало его, оседлало и погналось за мачехиной дочкой, чтобы наказать. Та испугалась, кинулась прочь.

Бежала она от солнца, бежала, смотрит — перед ней то самое лесное озеро, в которое она падчерицу столкнула. Сзади — огонь настигает, впереди — мертвая сестра в озеро манит. Заплакала мачехина дочка, поняла, что наделала, да поздно. Прыгнула в озеро, тут ей и конец пришел.

Больно, больно, как же больно! Стина-Мария мечется в кровати, сбрасывает простыню. Окна в комнате плотно занавешены темной тканью, но она всё равно стонет, умоляет убрать свет, запахи, звуки.

— Я здесь не помогу, — говорит Кривая Ингер. — Либо она справится с этой силой, либо та её сожрет. Похоже, сила берёт верх.

— Но ты же обещала! — госпожа полковница осунулась. Никто не посмел бы сказать это вслух, но, кажется, она уже не так высоко держит голову, как раньше.

— Обещала — что? У твоей дочери дара больше нет, ты же этого хотела.

— Да, но не так!

— А как⁈ — Ингер поднимает голову, и госпожа полковница отшатывается. — Забрать можно, но не всякий способен удержать. Барышня Кристианна была слажена под эту силу, она бы с ней легко управилась. А Стина-Мария ради вас ступила в огонь, но это не значит, что она оттуда выйдет. Просто потому, что делает доброе дело, ха! Мы ничего не решаем.

Они смотрят в окно, на выбеленную первым снегом лужайку. На цветущие розовые кусты и увешанные плодами яблони.

— Королева лета не угождает одним, обделяя других, — говорит Ингер. — Боюсь, девочка этого так и не поняла.

— А Кристианна? — спрашивает госпожа полковница. — Как она теперь?

— Что ей сделается.

Раньше полковница поставила бы на место знахарку, что посмела с таким пренебрежением говорить о её дочери. Но не сейчас.

— Она ничего не хочет. Ничему не радуется. Раньше любила бывать в саду, теперь не выходит.

Кривая Ингер вздыхает. Как объяснить глухому, что такое птичья песня? Что забрать и отдать, оставшись прежними, никому еще не удавалось?

— Конечно, она расстроена, — говорит она мягко. — Они же с детства вместе. Или у твоей дочери нет сердца? Я дам травку, заваривай ей, им обеим, будут лучше спать.

Госпожа полковница быстро кивает.

Ночью барышня Кристианна проскальзывает в комнату Стины-Марии. Той стало полегче, она спит. Барышня стоит у кровати, смотрит на исхудавшее лицо молочной сестры. Она не понимает, что случилось с ней самой, не может выразить это словами, но она не чувствует жалости. «Отдай, что взяла!» хочется крикнуть ей. Но это так глупо. Что бедняжка Стина-Мария могла у неё забрать?

Кристианна садится рядом с кроватью, гладит руки Стины-Марии.

— Мы всегда будем вместе, — обещает она. Свеча под стеклянным колпаком на столе трещит.

Впереди самое холодное лето века, неурожай и голод.

Королева, лишенная власти, и самозванка поневоле. Они еще будут гулять вместе по тропинкам вокруг Люсгорда. Одна так и не узнает, что у неё отняли, вторая никогда не сможет рассказать. У госпожи баронессы Горн доброе сердце, будут шептаться вокруг, вот как заботится о калечной служанке, та-то совсем умом тронулась. А те, кто посмелее, будут добавлять, что сама госпожа баронесса никогда не улыбается, а говорили, что в юности от её улыбки словно солнце выглядывало в пасмурный день.

Большая Дальгрийская энциклопедия