Глава 48

Если бы я знала, что окажусь в такой неловкой ситуации, то не согласилась бы на прогулку. Даже в луна-парк, даже на другой конец света. Даже в рай. Нервны натянуты до предела, словно гитарные струны, готовые порваться в любой момент, взглядом рассматриваю помещение, замечаю бармена, готовящего молочный коктейль по нашему заказу, официанта, держащего улыбку во все лицо. Хватаюсь за каждую мелочь, лишь бы не смотреть на профессора Миллера и… – Пап, когда нам принесут пиццу? – недовольно спрашивает Ханна, скрестив руки на груди. – Скоро. Потерпи немного. – Я проголодалась! Ее детский голос поначалу кажется милым, но я слышу в них нотки недовольства. Они проявились с самого начала. Вместо приветствия прохладное «Хай», вместо знакомства она молча прошла мимо меня к воротам луна-парка. И этот взгляд… не мягкий золотистый, как у профессора. Стальной. Недобрый. Как у моей мамы, когда она выпроваживала меня на парковке кампуса и просила больше не приезжать. Я запомню его надолго. Взгляд, обвиняющий во всех грехах, заставляющий ком в груди подняться вниз и застрять в горле. –Она устала после школы, – объяснил Ник. Я мягко улыбнулась в ответ, зная, что это лишь вершина айсберга. Я не знаю, на что способен обиженный ребенок, могу только предполагать. Я понимаю, что дело не в усталости. Наверное, профессор ее тоже не предупредил, что приведёт свою… кого? Кем я являюсь для профессора Миллера? Студенткой? Любовницей? Или человеком, разрушавшим семью маленькой десятилетней девочки? Я разрушила ее семью… Эта мысль не оставляла меня ни на секунду, пока мы гуляли по луна-парку. Мы ходили по парку вслед за Ханной, ждали, пока она прокатится на аттракционах, сами сидели на лавочке, поедая пастилу на палочке. В детстве родители часто водили меня в тематические парки, покупали жаренный маршмеллоу, который я уплетала за обе щеки. Сейчас я смотрю на сладость и не могу съесть даже кусок. Не могу, не лезет. Профессор пытался взять меня за руку, но я аккуратно убрала ее в карман зелёного кардигана с логотипом «Уилок Браун». Не самая удачная идея надеть именно его, но поздно сожалеть. – Все хорошо? – шепчет профессор на ухо, вернув меня обратно в пиццерию, где мы решили перекусить. – Да, все прекрасно. Если бы он знал, как все хреново на самом деле. Неужели он не чувствует напряжение между мной и Ханной? Не видит, как она смотрит на меня убийственным взглядом? Не знаю, что задумал Ник, но идея с совместной прогулкой отвратная. Такую неловкость я не испытывала очень давно. Даже не так – никогда не испытывала. Кожей чувствую, что меня готовы прибить на месте. Нам наконец-то приносят пиццу. Ханна отрывается от планшета, а Ник накладывает пиццу по тарелкам. – Пап, когда мы поедем домой? – Мы приехали всего полчаса назад. И это правда. Ханна прокатилась на американских горках и на карусели с лощадью, как в Центральном парке, затем мы зашли в пиццерию, потому что малышка проголодалась. – Ну и что? – Ты так просила приехать сюда, а теперь не хочешь? – спрашивает профессор серьезно. – Я хотела только с тобой. За столом возникает неловкая пауза. В этот момент Ханна больше не кажется мне маленькой девочкой, разгневанной на отца за развод. Передо мной сидит взрослый человек, который понимает абсурдность нашей встречи. Чувство вины в моей груди разрастается, парализует весь организм. Кажется, я не чувствую лицо. Оно немеет от волнения. – Но мы и так вместе, – Ник берет малышку за руку и смотрит на нее с улыбкой в глазах, с ярким сиянием, которого я никогда не видела во взгляде своих родителей. – Микелла присоединилась к нам за компанию. – С мамой было бы лучше! Я хочу к ней. Это удар ниже пояса. О таких ситуациях я слышала только от своих одноклассников в средней школе, когда отцы приводили домой мачеху. Те строили им козни, даже если те случайно появились в их семье и не являлись камнем преткновения. Но я являюсь. И от этого мне больно. Слишком больно. Ханна в упор смотрит на Ника, и я на него смотрю. Замечаю грусть в его глазах и разочарование. Наверняка он ожидал, что его любимое чадо поведёт себя так. Он жалеет о своём плане познакомить нас? – Ты же знаешь, сегодня мама занята. – И я сегодня занята. – Ханна! Но она не слушает папу. Ханна поднимается и следует к выходу. – Ешь пока пиццу, я сейчас приду, – и бежит за ней. Этого я и боялась все полчаса, которые длились вечность. Боялась, что стану лишней, ненужной, виноватой во всех грехах. Замыкаюсь в себе, пытаюсь отключиться от ненужных мыслей и взять хотя бы кусочек пиццы. Но у меня не выходит. Потому что я слышу голоса, доносящиеся по ту сторону пиццерии. Детские истеричные и спокойные мужские со стальной ноткой. В какой-то момент их становится невозможно слушать. Я теряюсь. Мне стыдно и в то же время хочется закончить этот ад раз и навсегда. Хочется уйти. Но, если я сдамся после всего, что произошло между мной и Ником, это станет выходом? Я поступлю также, как пару месяцев назад. Брошу, ни о чем не сожалея, а потом попытаюсь восстановиться после болезненных отношений. Я проходила через это – попытка так себе. Не знаю зачем, не знаю почему, поднимаюсь с плетеного кресла и застаю за входной дверью своего профессора, сидящего на коленях перед дочерью. – Я хочу с тобой поговорить, – обращаюсь к… Ханне. Профессор глядит на меня, как на сумасшедшую, расширив взгляд, а я тут же ощущаю сожаление после сказанных слов. Боже, зачем я это говорю? Я совсем не знаю эту девчонку. Тогда, в кофейне в прошлом году, она показалась мне милой и любопытной, но за эти месяцы ребёнок превратился в сущего дьявола. – Уверена? – Абсолютно. Нет, я вообще ни в чем не уверена, но другого варианта у меня нет и не будет. Лучше решить вопрос сейчас, чем мучиться до конца дней. – Я буду рядом, – шепчет он и заходит в пиццерию. Мы остаемся одни с Ханной с задней стороны пиццерии, где нас не побеспокоит ни мимо проходящие люди, ни работники, ни профессор. Я все еще жалею, что согласилась на это, но отступать больше не намерена. – Зачем ты пришла? – спрашивает она, не поднимая глаз. Только сейчас, рассмотрев малышку внимательнее, замечаю некую схожесть с профессором. Цвет волос, цвет кожи, изгиб губ. Такие же полные. Она также поджимает их, когда злится, а сейчас Ханна явно не веселится от сложившейся ситуации. – Ты расстроилась, я решила проведать теб… – Лучше бы тебя вообще не было. Ее слова больно бьют в грудь, но я быстро собираюсь с силами. Она ребёнок, она обижена и зла на меня, имеет на это право. Так же, как и я имею право на счастье с ее отцом. Хотя бы на шанс. – Ханна, я понимаю твои чувства. Твои родители разошлись, папа приводит неизвестную тетю… – Я злюсь не из-за развода родителей. – А из-за чего? – удивленно спрашиваю у малышки. – Мне обидно за папу. То есть обидно за папу? Ничего не понимаю. – Что ты имеешь в виду? Внимательно смотрю на маленькую девочку, которая кажется моей ровесницей, жду ее версию и не понимаю, что мне делать. Пугаться и прятаться или смело выждать ее мнение, глядя страху в глаза. А точнее в серые глаза десятилетней дочери любимого мужчины. Он же любимый, так? Можно не отрицать. – Он два месяца был расстроенным из-за тебя! – Из-за меня? – Да! Ты же с ним не гуляла два месяца. Я не «гуляла» с ним больше двух месяцев, если посчитать последние дни, но это неважно. Я не подаю виду, что меня удивляет эта информация, стараюсь не впасть в панику, и не задавать лишних вопросов. – Он грустил эти два месяца? – единственное, что слетает с уст. – Да. Один раз он пропустил родительское собрание. Мама сказала, что он заболел, но у него не было температуры и кашля. Мне это знакомо. Когда ты притворяешься больной, укрываешься одеялом с головой, чтобы никто не беспокоил и не задавал лишних вопросов. Если мне повезло с Моникой, что вытащила меня из ада, то Ник… У него никого не оказалось, кроме этой малышки. – Если ты расстраиваешь папу, то тебе надо уйти, – продолжает она. – Я больше не обижу твоего папу. – Обещаешь? – Обещаю. Малышка обнимает меня за талию, прижимается. В какой-то момент я теряюсь, не понимаю, как реагировать, но затем обнимаю ее в ответ, прижимаю хрупкое детское тело, чувствуя тепло. – Ты сделаешь мне какао, как тогда? – она поднимает любопытную мордашку. От той озлобленной девочки не осталось и следа. – Ты помнишь? – Ещё как, оно было вкусное, – улыбается Ханна. – Хорошо, сделаю, если папа разрешит. После нашего разговора я обретаю душевный покой до конца дня.