Глава 47

– Пап, зеленый горит, – вставляет Ханна чуть громче, чем нужно. Голова сильно раскалывается, пытаюсь сосредоточиться на сегодняшнем дне и не тормозить, но, видимо, получается плохо. Ханна с утра не в духе, как и ее папочка. Весь путь причитает, что лучше бы она поехала в школу на велосипеде, но я вызвался отвести самостоятельно, потому что Карле нездоровилось, а сегодня после полудня мой день с дочерью. В какой-то момент я заметил, что моя малышка выросла. Она больше не задавала глупых вопросов, не интересовалась, почему радуга разноцветная, а небо вечно голубое. Она спрашивала, почему я грущу, почему утром разлил на себя кофе и почему не встречаюсь с той злой тетей, разрушившей отношения с мамой. Ладно, последнее она спросила только однажды и больше эту тему мы не поднимали. Она не хотела, а я постоянно напрягался, когда слышал упоминания о Мики. Наверное, моя малышка увидела это или я слишком наивен, чтобы поверить в моментальное взросление дочери. Но сегодня я и правда очень сильно торможу. И дело не в легком похмелье, которое прошло сразу же после двух таблеток обезболивающего. Воспоминания о проведенной ночи дезориентируют больше, чем студенческая вечеринка. – Пап, мы опять будем стоять на красном! – причитает Ханна. – Прости, папе сегодня плохо. – Папе станет лучше днем? Ты обещал сводить меня в Луна-парк. – Помню, милая. Мы обязательно сходим после занятий. – Ура! – выкрикивает моя малышка и обнимает меня, когда мы останавливаемся на светофоре. Да, мы останавливаемся на красном, но Ханна не возмущается в этот раз. Высаживаю малышку на школьной парковке, желаю удачи и еду в кампус Уилок Браун. Лучше бы взял отгул и проспался, подумал над произошедшим и решил, когда подавать заявление об уходе. Иначе невозможно. Нереально. Снова на те же грабли, когда мое сердце растоптали, а я этому лишь посодействовал и не остановил на грани пропасти. Я не смогу преподавать в ее группе, вспоминая, как этой ночью она шептала мое имя снова и снова. Зачем я поехал к ней? Зачем послушал голос сердца и позволил себе поддаться слабости перед ней? Там, у стены бара, она казалась такой невинной, как полгода назад. Такой желанной, открытой, светлой. Наверное, этим она привлекла меня когда-то и не отпускает сейчас. Как представлю, что зайду в главный корпус, увижу ее хрупкую фигурку в зеленой форме рядом с этим молокососом. Черт! Даже представить сложно. Не могу смотреть, как ты общаешься с другими, не могу видеть твою улыбку, адресованную не мне. Не могу видеть тебя в стенах Уилок Браун. Я должен был решить нашу проблему, решить, что нам делать дальше. Нельзя игнорировать наш порыв, но и восстановить это. Это невозможно. Много воды утекло, много времени прошло с тех пор. Я потихоньку учился жить с болью в груди, а она… Как она? Что она чувствует? Мне это неизвестно и никогда не будет, если я не спрошу. По привычке захожу в кабинет, забираю необходимые материалы для семинара, и иду в поточную аудиторию. Туда, где она уже сидит рядом с друзьями на предпоследнем ряду. Я прав. Ее взгляд остро ощущается, когда я вхожу в аудиторию, но стоит мне поднять его, она тут же отводит вниз. Стесняешься, Мики? Тоже не знаешь, что произойдет дальше? Поверь я тоже в растерянности и прекрасно тебя понимаю. Между нами многое изменилось с этой ночи. Она перевернула нас, заставила на мгновение вернуться в прошлое и насладиться нашей любовью. Но это лишь мгновение, которое свело нас с ума. Достаточно ли его, чтобы вернуть чувства назад? Или продолжить играть роль преподавателя и студентки? Занятия заканчиваются строго по звонку, хотя я молился, чтобы он прозвенел раньше. Жду, что Мики вылетит из двери первая, однако она остается на месте. Сидит, не складывает вещи. Ждет, когда одногруппники покинут аудиторию. Ее подруга, мисс Флоренцо, вопросительно глядит сначала на нее, затем на меня. Строго и предупреждающе. Не удивительно, эта дамочка способна меня заживо похоронить, если я снова обижу Мики. Их дружок хвостиком следует за Моникой, окинув меня изучающим взглядом сквозь стекла очков. Только сейчас понимаю, что этот новенький мог проболтаться о вчерашнем инциденте в баре, но, раз шумихи сегодня не было, а ректор не вызвал к себе в срочном порядке, значит все прекрасно. Однако эти мысли покидают меня, когда дверь закрывается за последним студентом. Мы остаёмся один на один с Мики. Я поднимаюсь наверх, на предпоследний ряд, сажусь рядом. От неё привычно пахнет цветочным ароматом, совмещенным со спелыми ягодами. Отвык от неё, но, если привыкну снова, вряд ли переживу эту боль снова. – Мики… – Можно я скажу? – перебивает она, поднимая на меня уверенный светлый взгляд. – Тогда мне было очень больно. Я чувствовала себя морально убитой. Ты убил меня своей конференцией вместе с родителями, ты встал на их сторону. Я пыталась забыть тебя, жить дальше. Я начала жить дальше, пока ты не появился на лекции. Я не знаю, что делать… я запуталась… я… – Я сделал это, чтобы защитить тебя, – поизношу, подняв ее опущенное лицо за подбородок. – Если бы я не выступил на пресс-конференции и не выгородил бы нас, ректор бы исключил тебя и свалил вину на тебя. Я не мог тебя оставить. – Но с тех пор меня считают профессорской подстилкой. – Это слухи, ты же знаешь. Доказательств ни у кого нет. – Что ты предлагаешь? Ее вопрос заставляет подвиснуть. А что я действительно хочу от наших отношений? Оставить все как есть? Уйти в минус и забыть друг о друге окончательно? Или уйти в плюс и жить счастливо, несмотря ни на что? Каждый из вариантов я прокрутил в голове ещё с утра, пока ехал сюда. Думал, предсказывал, жалел, а потом забирал слова обратно. Я ни о чем не жалею. Эта ночь была лучшей за последние месяцы мучений. Чувствую себя слабым, уязвлённым, будто я вернулся на пятнадцать лет назад, когда был подростком. В те времена я не мог определиться с девушкой, которую хотел затащить в постель, а сейчас не могу определиться, как моей девочке будет лучше. Со мной, в мучениях и обвинениях со стороны общества, или без меня, но с болью в груди от неразделенной любви? Или молча окунуться в омут с головой и начать все сначала? – Мне тоже было больно, когда ты сказала о расставании. Сегодня ночью я впервые почувствовал себя живым. А ты? Что почувствовала ты? Она пытается опустить лицо, но я удерживаю ее за подбородок. Притягиваю к себе, но не для поцелуя, а для того, чтобы видеть ее реакцию, ее эмоции. Заглянуть в душу, где прячутся сомнения. А они есть, я точно знаю. Сам похожу через это. Но, если для меня путь очевиден, то нее мнение мне неизвестно. – Мне страшно, – тихо шепчет она, глядя своими светлыми омутами на меня. – Почему? – Наши отношения обречены. Мы пытались несколько раз, но все равно расстались. Если мы разойдёмся в этот раз, я не переживу. – Я тоже. – Я люблю тебя, Ник. Всегда буду любить. Она поднимает левый рукав зелёного кардигана и показывает татуировку, скрывающую уродливый шрам. «Моя жизнь в твоих руках». Ее подарок до сих пор висит на шее, напоминает о себе из раза в раз, но я не осмелился снять его или спрятать. Ханна несколько раз спрашивала, что это, но я все время уходил от ответа. – Мне нужно жить дальше, Ник. С тобой или без тебя. Она отодвигается и поднимается со стула. Собирает вещи в рюкзак, закидывает на плечо и спускается вниз по ступенькам. Я снова не пытаюсь ее остановить, как тогда, в больнице. Она приняла решение, а я не пытался ее переубедить, смирился. И ошибся. Больше я не допущу эту оплошность. – Хочешь вечером в Луна-парк вместе с нами? – выкрикиваю, когда она подходит ко второму ряду. Поворачивается и вопросительно глядит на меня. – С нами? – Со мной и Ханной. Дочке нужно познакомиться с новой тетей папы, – усмехаюсь я. На какое-то мгновение Мики подвисает, ничего не отвечает, но, спустя пару секунд, на ее полный губах появляется улыбка. – Хорошо. Помню, Ханна просила не знакомить ее с чужой тетей, но что-то мне подсказывало, что общий поход объединит не только самых важных женщин в моей жизни, они нас с Мики. Или я ошибаюсь?