Глава 51

Я не привыкла успокаивать страдающих людей. Ощущать на себе чужие слезы, утешать, гладить по голове, как маленького ребенка. Когда-то в детстве с подружкой по игровой площадке мы делили радость от победы над мальчишками хулиганами и горе из-за того, что у нас украли общее ведерко. В школе со мной толком никто не общался, поэтому я лила слезы в полном одиночестве, а мне некому было подставить свое преданное плечо. В ситуации с Моникой все иначе. Когда я залетаю в дом братства, инстинкты берут верх. Я подбегаю к рыдающей в подушку Монике, обнимаю ее, чувствуя влагу на своем кардигане, озлобленно гляжу в глаза Тома, у которого она висела до этого. Гляжу через плечо, чтобы подруга не заметила мою злость. Он лишь качает головой, как рядом стоящий Дэвид. Их лица белоснежные, как бумага для принтера, губы плотно поджаты, футболка Тома влажная на левом плече. Мне никто не объяснил, что произошло, но я и не спрашиваю. Не сейчас. Моника не в состоянии из-за слез, а ребята не могут из-за Моники. Потому что услышать причину снова гораздо больнее, чем осознать. – Моя мама умерла… Это единственная цельная фраза, которую выдает Моника, прежде чем снова разреветься. Мое сердце сжимается сильнее от ее боли утраты, я прижимаю подругу крепче, словно это поможет успокоиться и вернет главного человека. Но это не так. Я не смогу вернуть ее маму, но я в состоянии дать необходимое тепло, в котором она так нуждается. В подробности вновь не вдаюсь, молча поднимаю голову на Тома и Дэвида. Теперь понятно, почему их лица такие бледные, даже замечаю сквозь очки Дэвида легкую красноту под глазами. Плакал, хоть и не показывал нам, что тоже переживает. По сути, они были знакомы с миссис Флоренцо несколько месяцев, в то время как Моника – всю жизнь. – Все будет хорошо, – шепчу на ухо подруге. Парни отошли на кухню за успокоительным. Если быть точнее, Дэвид растворяет успокоительное в теплой воде, а Том стоит рядом с ним и трясется. Я не вижу его слез, но чувствую даже на расстоянии, что он едва сдерживает эмоции. – Не будет… Я осталась абсолютно одна. Отец знать меня не желает, отчим в больнице. У меня больше нет родных. – Как это нет? Как же парни? Как же я? – После колледжа мы не будем общаться, – Моника шмыгает носом. – Ты уедешь к своему профессору, я ударюсь в работу. Наши пути разойдутся, а я лишусь единственной подруги. – Не говори так, – хватаю Монику за лицо и вглядываюсь прямо в ее глаза. – Настоящая дружба никогда не умирает, запомни. – Я… – Ты запомнила? – давлю сильнее. – Да… Дэвид приносит стакан для Моники, та выпивает лекарство залпом. Мне бы переодеть кардиган, но я просто стягиваю его. Пусть горе Моники впитается в ненужные тряпки, если ей от этого станет легче. Мне не жалко. Она единственный человек, которая подняла меня с колен, когда я порвала с профессором Миллером, помогла начать новую жизнь. Я не оставлю ее одну. – О, стая лузеров в полном составе, – раздается самый неприятный голос в этот момент. На пороге стоит Рамильда Псаровски. В руках она держит форму для выпечки, накрытую полотенцем. Если бы я ее не знала, и мы бы не жили в кампусе, я бы подумала, что она приветствует новых соседей на какой-нибудь «Вистерия Лейн». Но это не так. От Рамильды Псаровски можно ожидать любой подвох, особенно, если она улыбается, когда моя подруга льет слезы. – Чего тебе? – бросаю резче необходимого. – Мне? Ничего. Я обещала накормить Тома моим фирменным пирогом и… – она удивленно хлопает ярко накрашенными глазами и переводит взгляд на Монику. – Ой, а чего это вы слезки льете? Кто-то сломал ноготок? Или Том снова тобой воспользовался и отшил? Хотя… Вы вроде стали родственниками. – Что тебе надо, Рамильда? – раздается грозный голос Тома как гром среди ясного неба. Он заполняет гостиную дома братства, нагнетает, я даже вздрагиваю от неожиданности и силы его голоса. – Я пришла к тебе с презентом. Помнишь, я обещала приготовить пирог по рецепту моей бабушки? – Сейчас не время, я еще днем дал понять. – Но Том… – Либо ты уходишь, либо… – Ладно, – хмыкает она, пока я пытаюсь удержать в объятьях подругу, которая рвется в бой. Зря, наверное. Я бы с удовольствием наваляла этой дуре за несвоевременное появление в наших жизнях. – Но я бы поговорила с тобой… Микелла. Правда? Опять? Что на этот раз? Будешь угрожать, что раскроешь меня с профессором? Так мы не были вместе до сегодняшнего дня, а наша прогулка осталась в тайне. Вряд ли ты шпионила за нами до луна-парка. Вход был доступен по купленным заранее билетам, а количество посетителей было ограничено. Повезло, что профессор урвал последний билет для меня. – Ты идешь? Или мне начать здесь и сейчас? – говорит она громче. Закатываю глаза и громко вздыхаю. Как же она достала. Но лучше я услышу ее версию, чем позволю портить настроение Монике еще больше. Она и так подавлена, я не хочу сейчас вмешивать подругу в свои проблемы, а эта дама, кажется, хочет спровоцировать именно меня. Выхожу следом за ней на задний двор. – Чего тебе? – Помнишь ту пресс-конференцию? Профессор Миллер утверждал, что между вами ничего не было, а мой пост всего лишь догадки влюбленной студентки. Как ты думаешь, что будет, если я представлю доказательства? Вновь закатываю глаза на ее пустое заявление, но… Кажется, оно не пустое. Рамильда достает телефон и показывает нашу фотографию с луна-парка. Я, профессор и Ханна. Гуляем за ручку как семья. Все-таки эта овца достала билет в парк и следила за нами. В какой-то момент воздух пропадает из легких, и я впадаю в ступор. Неожиданно, учитывая мою эмоциональную переполненность от сегодняшнего дня. Рамильда добивает меня своим заявлением, душит. Еще полгода назад я бы отнекивалась и отрицала нашу с профессором связь, но я выросла. Морально. И сейчас вместо того, чтобы я окончательно потерялась в ощущениях, в голове включается безразличие. Холодное, кровожадное безразличие. – Что ты хочешь? Чтобы я рассталась с профессором Миллером, а ты забрала его себе? Или тебе рассказать подробности о наших отношениях? Сказать, в каких позах мы уединяемся? Или что он шепчет, когда мы достигаем… – Заткнись! Слышишь, заткнись! – цедит она, сжав в руках телефон с нашей фотографией. – Он должен был быть моим! Я три года отдала на него! Я мечтала о Доминике, наблюдала за ним, хотела стать частью его! Почему он проигнорировал меня? Почему с ним такая бесхребетная серая мышь? Вообще-то я не серая мышь. Откуда вообще взялось это понятие? Как оно определяется? Мой стиль в одежде такой же, как и у всех – зелено-белый под цвет формы Уилок Браун. У меня есть друзья, я одна из лучших студенток по успеваемости, даже иногда помогаю ребятам из ДельтаМикс, что можно записать во внеклассную деятельность и помощь колледжу. Но эти мысли так и остаются в голове, когда я поднимаю взгляд с телефона Рамильды на нее саму. В темноте едва заметно, как краснеет ее лицо от злости… или от слез? Это неважно. Если она и плачет, то это явно слезы ярости, а не боли, как сейчас у Моники в гостиной. – Что тебе нужно, Рамильда? – Я хочу, чтобы ты исчезла из этой жизни, и я сделаю для этого все! – выкрикивает она и уходит прочь. Ее слова звучат устрашающе и угрожающе, но… В ответ я хмыкаю и возвращаюсь в гостиную. О разговоре подумаю позже, когда мое эмоциональное состояние будет в порядке. Сейчас мне нужно помощь подруге. Мое место занял Том. Он нежно поглаживает подругу по темным волосам, прочесывает пальцами каждую прядь, будто пытается распутать. Сейчас они мало похожи на сводных брата и сестру. Если бы я не знала о перемирии и об общем прошлом, решила бы, что они парочка влюбленных. Это лишь догадки. Том просто брат, желающий облегчит боль близкого человека, я понимаю его как никто другой. – О чем говорили с Рамильдой? – все тем же спокойным тоном спрашивает Дэвид. – Пригрозила меня уничтожить. – Что? – вяло подает голос Моника. – Я сама уничтожу эту дуру. Нечего угрожать моим… – Это всего лишь слова. Не обращай внимания, – я подхожу к подруге, сажусь перед ней на колени, чтобы наши лица были на одном уровне, и сжимаю прохладные длинные пальцы. – Ты как? – Лучше. Спасибо за поддержку. – Я всегда буду с тобой, запомни. Моника улыбается сквозь капельки слез. Ее лицо опухло и покраснело, макияж потек, но ей плевать и остальным присутствующим тоже. – Как интересно, – внезапно вставляет Дэвид. – Ты уверена, что это просто слова? – Почему нет? – Сегодня она показала нам вашу с профессором фотографию, – произносит Том. – Если раньше у нее не было доказательств, то сейчас имеется. – И что? Она выложит ее в свой блог? – Может, – говорит Дэвид. – Но и мы в состоянии обличить ее истинную натуру. – Как? – поворачиваюсь к парню так резко, что кружится голова. – Есть у меня одна история, которую Рамильда боится как огня. Если надо, я обязательно поделюсь с тобой. – Правда? – удивленно приподнимаю брови. – Это не слишком подло по отношению к Рамильде? – Если она сделает шаг, ты обязана ей ответить. Не верится, что она стала такой стервой. – Как будто раньше она была овечкой и паслась с сородичами, – саркастично вставляет Моника. – Можно и так сказать, сестренка. – Расскажешь? – прошу на автомате, но через пару секунд жалею о просьбе. Какое мне дело до прошлого Рамильды? Однако умом понимаю, что Дэвид в чем-то прав. Если она имеет на меня компромат, я должна иметь на нее. – Конечно. Дело было четыре года назад, когда Рамильда Псаровски была в выпускном классе, а я только перешел в старшую школу… И когда он заканчивает, я удивленно смотрю на парня. На человека, которого считала спокойным и в то же время честным. Которого считала другом, не способным на предательство. Но все мы не идеальны, правда?