Глава 28

Кейн

До этого момента мне казалось, что день, когда Хэдли сказала, что я больше никогда ее не увижу, войдет в историю как самый ужасный день в моей жизни.

По иронии судьбы, сейчас, находясь в машине с девушкой, которую люблю, я понимаю, что этот день даже близко не сравнится с тем адовым кошмаром, который чувствую, сидя рядом с ней, без возможности достучаться до нее.

Она не сказала мне ни слова с тех пор, как мы сели в машину.

Даже не взглянула на меня.

Физически Хэдли здесь, но эмоционально она далека.

И не просто сторониться меня.

Похоже, она искренне ненавидит меня.

Хэдли прижалась к дверце машины, сидит практически ко мне спиной, что уничтожает возможность светской беседы.

Беру свои слова обратно.

Видеть, как она уходит, даже не входит в пятерку моих худших моментов жизни.

Осознавать, что единственная девушка, которую ты когда-либо любил, ничего к тебе не испытывает?

Поздравляю, теперь это дерьмо убьет меня.

Крохотная часть меня надеется, что это не так, но другая — чертовски напугана тем, что так и есть.

— Мы на месте, — сообщает нанятый мной водитель, заезжая в подземный гараж.

Возможно, я поступил глупо, когда заявился в общежитие Хэдли без охраны, но теперь нужно быть осторожным.

Наверняка те фотографии, где я стучусь в дверь Хэдли, одетый как гребаный серийный убийца, уже разлетелись по всему интернету, но ни в коем случае нельзя допустить, чтобы СМИ узнали, где мы остановились.

Дреа и мой новый менеджер разрывали телефон на части с самого утра, когда узнали, что я свалил из Лос-Анджелеса, никому ничего не сказав.

Я уверен, что они никогда бы не одобрили поездку в Северную Каролину накануне суда, поэтому улизнул посреди ночи, сел на самолет и сделал то, что у меня получается лучше всего.

Последовал за Хэдли Куин.

Хотя, теперь мне начинает казаться, что вернуть ее будет не так просто, как посылать ей открытки и сувениры из всех стран, где я был, скучая по ней.

Конечно, я не ожидал, что она простит меня за пачку открыток, но надеялся, что это поможет мне заработать несколько очков. И поможет ей понять, что я никогда не забывал о ней, даже когда между нами были тысячи миль.

Я бы сделал все, что угодно, чтобы заставить ее поговорить со мной.

Шофер останавливает машину, и, поблагодарив его, я выхожу. Хэдли следует моему примеру, обходит машину, встречаясь со мной у лифта.

Двери разъезжаются, пропуская нас внутрь, и я вставляю ключ-карту в электронный считыватель, чтобы попасть на мой этаж.

Снова тишина.

Двери снова разъезжаются, открывая фойе роскошного пентхауса, который я спонтанно забронировал вчера. Круглые окна украшают стены, городские огни и лунный свет отбрасывают золотистый отблеск на открытую планировку.

Я нажимаю на выключатель в тот момент, когда мы выходим из лифта, готовясь к травмирующему путешествию, которое мне предстоит совершить по дороге воспоминаний.

Я потратил годы, пытаясь избавиться от этих воспоминаний, но сегодня я столкнусь с ними лицом к лицу.

Хэдли тихо ахает, когда зажигается свет, и даже я должен признать, что это невероятное место. Панорамный вид не только потрясающий, но и элегантный одновременно: современная мебель соседствует с тщательно подобранными произведениями искусства и открытой планировкой.

— Входи. — Я веду ее в гостиную, Хэдли следует прямо за мной.

Я направляюсь прямиком к дивану в центре комнаты и сажусь, жестом приглашая ее сделать то же самое. В ее голубых глазах мелькает неуверенность, но в конце концов она уступает и садится напротив меня.

У меня внезапно перехватывает дыхание.

— Хочешь чего-нибудь выпить? Я могу принести тебе воды или...

— Давай ближе к делу. Ты хотел поговорить. Просто говори.

Черт. Она ведь не шутит, правда?

Мне это в ней всегда нравилось.

Какая она прямолинейная.

Она всегда говорила мне все как есть, как в тот раз, когда нашла меня после того, как я сорвал ее свидание с Кэлом, и устроила мне выволочку за то, что я оставил ее.

Или в тот раз, когда Хэдли обозвала меня за то, что я выходил из любой комнаты, в которую она заходила, и сказала, что не потерпит моего неуважения.

Она даже была первым человеком, который заметил, что я не в восторге от песен, которые пою. И, не колеблясь, сказала мне, что моим новым работам не хватает эмоций и смысла.

Хэдли никогда ничего не боялась.

Но я и близко не такой храбрый, как она.

В тот день я точно не был храбрым.

Я выдыхаю.

— Это было на следующее утро после смерти Грея...

* * *

Тогда

— Не думаю, что нам стоит это делать, — слышу я голос моего барабанщика, но его комментарий влетает в одно ухо и вылетает из другого. — Кейн?

Когда я не отвечаю, Скар пристально смотрит на меня, поглядывая с пассажирского сиденья.

— Просто дай мне чертову минутку, — огрызаюсь я, прикладывая руку к правому виску и потирая его, чтобы унять головную боль.

Мы припарковались через дорогу от полицейского участка больше часа назад.

Я знаю, что рано или поздно нам придется войти, но какая-то часть меня боится, что, войдя в эти двери, прошлая ночь станет реальностью.

До тех пор пока я не приду в полицейский участок и не скажу им, что Броуди Ричардс — убийца, тогда, может быть…

Грей, может быть, и не мертв.

Может быть, с ним все будет в порядке.

Может быть…

Я могу закрыть глаза, не представляя своего лучшего друга, лежащего в луже собственной крови.

Блядь.

Я сжимаю челюсти, чтобы слезы не потекли по моим щекам.

Угрозы Броуди звучат у меня в голове, как заезженная пластинка, со вчерашнего вечера.

— Ты потеряешь все, ты ведь это знаешь, верно? Тебя обвинят в соучастии. Мы скажем им, что ты все спланировал вместе с нами. Что ты одна из тех скучающих знаменитостей, которые ищут острых ощущений, и что ты предложил подвезти нас. Это будет твое слово против нашего.

Броуди, может, и профессиональный манипулятор и самовлюбленный человек, но он не дурак. Как только ему удалось остановить рвоту, ублюдок понял, что ему нужно замести следы.

Первое, что он сказал, было:

— Ты же никому не расскажешь о том, что произошло сегодня вечером, ты меня понял? — Когда он это сказал, я чуть не рассмеялся от того, насколько Броуди был помешан.

Я бы бросился на него и избил до полусмерти, если бы не пистолет, который тот все еще держал в дрожащих руках. Аксель и Дин немедленно дали Броуди слово, пообещав вести себя тихо, но мы со Скаром не проронили ни звука.

— Ты меня понял? — Броуди зарычал, призывая нас отвечать, и на мгновение я подумал, что он собирается пустить пулю в лоб и нам тоже.

Подведем итоги.

— За каких идиотов вы нас принимаете? — Скар скормил ему всю ту чушь, которую он хотел услышать. — Это был несчастный случай, чувак. Ты же не хотел, чтобы это случилось.

Понятия не имею, где он нашел в себе силы посмотреть в глаза этому подонку и заставить его почувствовать себя лучше за то, что тот отнял жизнь.

Но он это сделал.

Скар сыграл на руку Броуди, манипулируя им, создавая впечатление, что мы не виним его за то, что он нажал на курок.

Один взгляд на лицо Скара, и я понял… он затеял игру ради нашего выживания.

Шок Броуди был почти таким же очевидным, как и его облегчение, когда Скар избавил его от чувства вины.

— А что, черт возьми, я должен был делать? Он узнал, кто я такой. Он бы пошел в полицию!

От того, что мне пришлось выслушивать его попытки оправдать свои действия, меня затошнило.

Убил бы нас Броуди, если бы мы отказались молчать? Если бы сказали ему, что собираемся настучать, как только он нас отпустит? Невозможно сказать наверняка, но я бы не стал сбрасывать это со счетов.

Оглядываясь назад, я думаю, что Скар, сочувствовавший ему, спас нас.

— Что планируешь делать? — Скар возвращает меня к реальности, и я глубоко вздыхаю. Мне хочется выплакать каждую чертову слезинку в своем теле, вот что.

Грей мертв.

Мертв.

Я не плачу перед людьми. Даже перед своей мамой. Это то, чему я научился, когда в детстве мой отец давал мне пощечины.

Не позволяю им увидеть свою слабость, несмотря ни на что.

Но многолетней практики недостаточно, чтобы справиться с горем. Впервые с тех пор как до меня дошло, что Грея больше нет с нами, я позволил себе сорваться.

— Черт! Ебать! Черт! — Я в бешенстве вцепляюсь в руль и случайно сигналю, когда бью кулаком по рулю.

Беспомощный Скар наблюдает за происходящим с пассажирского сиденья.

Он не пытается остановить меня или утешить. А просто позволяет моей ярости изливаться, ожидая, когда печаль возьмет верх.

И, боже, она берет верх.

Слезы неудержимо текут по моему лицу, и я давлюсь сердитыми рыданиями, отворачиваясь от Скара.

Как только мне удается выровнять дыхание, я отстегиваю ремень безопасности, вытираю лицо и съеживаюсь, словно мне есть чего стыдиться.

— Давай зайдем и все им расскажем, — говорю я Скару, берясь за ручку двери.

Я уже собираюсь выходить, когда на моем телефоне раздается звук входящего сообщения.

От человека, которого я меньше всего ожидал увидеть.

Моего менеджера.

Джошуа: Я здесь.

* * *

— Не могу поверить, что ты позвонил ему, — ругаю я своего барабанщика в пятый раз за десять минут.

— Ты бы предпочел, чтобы я позвонил твоей маме? — спорит Скар, пока мы идем по коридору отеля.

— Тебе необязательно было втягивать его в это дело, — ворчу я себе под нос.

— Да, но я это сделал. Чувак, ты не простой человек. Ты не можешь просто прийти в полицейский участок и обвинить кого-то в убийстве, не имея доказательств. Нам нужен совет. Мы понятия не имеем, что делаем!

В этом он прав, но от этого присутствие Джошуа здесь не становится менее неприятным.

Джошуа — мой наставник. Он был моим наставником с того самого дня, когда появился в Сильвер-Спрингс, чтобы попытаться уговорить меня подписать контракт с его лейблом два года назад.

Я уважаю этого парня и пообещал ему, когда он сказал мне, что сделает все, чтобы мои мечты сбылись, что он не пожалеет о том, что дал мне шанс.

Если он узнает, что его многообещающий артист причастен к убийству, это заставит его дважды подумать, прежде чем брать меня под свое крыло.

Мы медленно останавливаемся перед номером Джошуа.

Скар отправил ему сообщение сразу после того, как Броуди вернул нам наши телефоны, попросив его вылететь ближайшим рейсом в Северную Каролину, потому что у нас возникла «экстренная ситуация».

— Послушай... — вздыхает Скар. — Нам просто нужно отнестись к этому с умом. Нам понадобятся юристы и ресурсы, которых у нас, черт возьми, нет. Джошуа может помочь.

Сомнения одолевают меня, я стучу в дверь несколько раз.

Слышу шаги внутри комнаты.

— Я буду в машине, — удивляет меня Скар.

— Ты не идешь? — спрашиваю я.

— Нет, он хочет поговорить с тобой наедине.

На этой ноте Скар уходит, оставляя меня на произвол судьбы.

Дерьмо.

Я надеялся, что там у меня будет Скар, который меня поддержит.

Зная Джошуа, он будет в бешенстве, что я вообще впутался в эту историю, общаясь с парнями, которым не доверял с самого начала.

Когда мы только начали работать вместе, он ясно дал мне понять, что я должен быть осторожен с теми, с кем общаюсь. Мое ближайшее окружение должно состоять только из людей, которые, как я точно знаю, не ударят меня в спину.

В следующую секунду дверь открывается, и я съеживаюсь при виде сорокалетнего мужчины с другой стороны.

Он не выглядит счастливым, это точно.

Я быстро оглядываю его.

Черные волосы Джошуа зачесаны назад, и он одет в костюм — что нового?

Можно подумать, что он направляется на какое-то престижное мероприятие, хотя на самом деле он, вероятно, собирается остаться дома на весь день и заказать что-нибудь в номер. В этом весь Джошуа. Он богат и успешен, и всегда одевается соответственно, даже по выходным.

Я ожидаю, что его приветствие будет звучать примерно так: «Какого черта ты сделал?», но вместо этого он ничего не говорит.

Ничего, кроме:

— Внутрь. Сейчас.

* * *

Я подумал, что рассказать Джошуа о том, что произошло прошлой ночью, будет проще, чем пережить это.

Жаль, что я не знал, что, рассказав ему обо всем, мне придется проходить через это заново.

К тому времени, когда заканчиваю рассказ, чувствую, что меня вот-вот стошнит. Комната кружится, в легких не хватает воздуха, и я на грани полномасштабной панической атаки.

Сидя на диване напротив меня, Джошуа пытается переварить информацию, которой я с ним поделился. Он долго молчит, даже не смотрит на меня, тупо уставившись в никуда.

Я не могу представить, что он сейчас обо мне думает.

Черт, готов поспорить, он жалеет, что вообще стал моим наставником.

— У меня не было выбора. У него был пистолет, и я...

— Я знаю, — обрывает он меня. — Я знаю, что это не твоя вина, малыш.

Каждая клеточка моего тела расслабляется.

От его слов у меня в груди появляется облегчение, и я резко выдыхаю, пытаясь успокоиться.

— Ты не знал, что так все выйдет. Ты просто хотел отдохнуть. Это не преступление. — Понимание в его голосе шокирует меня.

Что? Никаких нотаций?

Никаких «тебе следовало бы предугадать такое»?

Он слишком спокоен.

Это меня пугает.

— Ты совершил ошибку, которая вылилась в нечто большее, чем кто-либо мог предположить. Ты просто оказался не в том месте не в то время. Мы можем это исправить.

На долю секунды я почти обрадовался, что Скар за моей спиной позвонил Джошуа.

Я рад, что у меня есть поддержка моего наставника, который поможет мне пережить этот кошмар.

— Я знаю, что мы должны пойти в полицию. Мы должны рассказать им все, — констатирую я очевидное.

И тут он говорит то, что я меньше всего хотел бы услышать.

— Это не то, что я имел в виду...

Я несколько секунд моргаю, ожидая, что он продолжит.

Но он этого не делает.

— Кейн, послушай меня... — Он соединяет ладони вместе, наклоняется вперед и упирается локтями в колени. — Ты хоть представляешь, как повлияет на твою карьеру обращение в полицию?

У меня отвисает челюсть.

Он только что намекнул, что моя карьера важнее, чем справедливость?

— В твоем контракте четко указано, что ты ни при каких обстоятельствах не можешь делать ничего, что могло бы выставить лейбл в негативном свете. То, что ты предстанешь перед судом за то, что, увез кого-то с места преступления, не принесет хорошего пиара. Тебя бы уволили без малейших колебаний.

Слышу, что он говорит, и я согласен.

Но как бы я ни любил петь, сейчас мне абсолютно наплевать на все эти юридические тонкости.

Мне плевать, если лейбл откажется от меня. Плевать, если я больше никогда не выйду на сцену.

Грей мертв.

Я не буду защищать его убийцу.

Я не могу.

— Вы же не думаете, что я буду молчать. Я не смогу с этим смириться.

— Есть еще тот факт, что по закону ты обязан выпустить четыре альбома. Это прописано в твоем контракте.

Я хмурюсь. Пока что я опубликовал только один, но какое это имеет отношение к делу?

— Если ты обнародуешь эту историю, лейбл имеет право потребовать, чтобы ты вернул аванс в размере двух миллионов долларов, который они установили за нарушение контракта.

Мой первый альбом вышел шесть месяцев назад. Все прошло идеально, чтобы обналичить половину того, что выделил мне лейбл, но у меня еще есть миллион долларов, которые я могу потратить.

Я еще не заработал достаточно, чтобы выплатить аванс, а это значит, что пока я не получил ни пенни за свои песни или концерты. Единственный способ для меня получить деньги за свою работу — это полностью расплатиться с лейблом.

Большую часть денег, которые они мне дали, я потратил на оплату маминых долгов и больничных счетов с тех пор, как сломал ребра, пытаясь защитить ее от нашего домовладельца-извращенца.

Еще большая часть денег ушла на покупку ранчо для моей мамы и его содержание.

Сумма, которую я был бы должен лейблу, если бы они отказались от меня, примерно равна той, что сейчас осталась на моем банковском счете.

Я мог бы вернуть им деньги, но тогда на моем счету не осталось бы ни доллара. И я сомневаюсь, что какой-либо другой лейбл захотел бы подписать со мной контракт после такого скандала.

Мы были бы разорены.

Снова.

— Что это будет значить для нас? Моей мамы и меня?

— Вернетесь к тому, с чего начали, — отвечает Джошуа.

Он делает паузу.

— Послушай, твоя карьера только начинается. Ты на пути к тому, чтобы стать одним из величайших артистов нашего поколения. Хочешь все испортить из-за одной ошибки?

Я не могу говорить, в горле комок вины.

— Ты же не хочешь, чтобы твоя мама снова стала бездомной?

Слезы снова текут по моему лицу, но на этот раз я не вытираю их.

— Ты хочешь, чтобы из-за тебя она снова оказалась на улице? Тебе придется попрощаться с той прекрасной жизнью, которая у вас сейчас есть, из-за преступления, которое не ты сам совершил? Ты защитник своей мамы. Так она тебя называет, не так ли?

Очень немногие знают о том, как меня прозвала мама.

В основном потому, что, произнеся это при людях, мы бы навлекли на себя вопросы, на которые не хотели отвечать.

Мой отец всегда ненавидел нас.

Он ненавидел то, что его девушка на одну ночь забеременела от него, и его контролирующая, старомодная семья вынудила его жениться на ней. Отец ненавидел то, что ему пришлось жениться, вместо того чтобы наслаждаться холостяцкой жизнью.

Он ненавидел нас, но больше всего ненавидел ее.

Отец обвинял ее в том, что она забеременела и разрушила его жизнь, как будто это была ее вина с самого начала.

Мне было девять, когда он впервые ударил ее у меня на глазах.

Мне не нужно было много времени, чтобы понять, что это продолжалось уже некоторое время, и только потому, что я стал свидетелем этого впервые, это не означало, что это происходило нечасто.

Итак, я начал вставать между ними, пытаясь отвлечь его от нее, и это сработало. Он злился на нее, и, как по маслу, я говорил что-нибудь, чтобы спровоцировать его, и тот вымещал свою злость на мне.

Постепенно он перестал бить ее.

Он перестал бить ее, потому что начал бить меня.

Не имело значения, сколько у меня было синяков и сколько раз мне приходилось их замазывать.

Важно было только то, что с ней все было в порядке.

Но потом он умер.

Образы меня и моей мамы, живущих в этой отвратительной нью-йоркской студии, мелькают у меня перед глазами.

Иногда она целыми неделями ничего не ела, чтобы обеспечить меня хотя бы одним приемом пищи в день. Конечно, я продолжал притворяться, что не голоден, и она убирала со всех моих тарелок.

К тому времени, когда Лилиан привела нас к себе домой, от нее остались кожа да кости. Мама убивала себя, работала на трех работах, потому что не могла позволить себе мою школу, и все равно не могла свести концы с концами.

В тот день, когда она упала в обморок от сильного голода, я пообещал себе, что сделаю все, что в моих силах, чтобы позаботиться о ней.

— Теперь вопрос в том, что ты собираешься делать? Ты собираешься сказать правду… или ты собираешься защищать свою маму?

* * *

Сейчас

Хэдли

В воздухе повисает ошеломительная тишина, у меня отвисает челюсть, и я опускаюсь на диван, изо всех сил пытаясь смириться с признанием Кейна.

Он сделал это ради своей мамы.

Конечно, он сделал.

Помимо того, что ему было всего семнадцать, он был до безумия напуган. Кейн был в ужасе от того, что ему пришлось наблюдать за страданиями своей матери.

Вот кто такой Кейн.

Он маменькин сынок до мозга костей.

Эви — это весь его мир, и всегда была такой.

И Джошуа это знал.

Он точно знал, как манипулировать Кейном, заставляя его молчать.

Джошуа играл на страхах Кейна, пользуясь его бесконечным восхищением им.

Кейн уже чувствовал, что обязан этому парню всей своей карьерой. Как будто Джошуа был неким ангелом, посланным свыше за то, что он воплотил в жизнь его самые смелые мечты.

Когда твой наставник говорит тебе держать рот на замке, ты так и делаешь.

Кейн закрывает лицо руками, сдавленно чертыхаясь.

— Черт, я... я так сожалею о той боли, которую причинил тебе и твоей маме. Я не должен был позволять Джошуа лезть мне в голову. Если бы я просто поступил правильно в тот день, вместо того чтобы слушать его, он бы никогда не смог...

Он поднимает взгляд, стискивая зубы.

— Смог сделать что? — Боюсь, ответ на этот вопрос оставит у меня след на всю жизнь.

— Я заявился в его дом в Лос-Анджелесе без предупреждения за несколько недель до начала прошлого лета. Мне надоело петь слащавые песни о любви, и я хотел поговорить с ним о выпуске альбома с треками, которые были бы моими. Я нигде не мог его найти, поэтому прошел по первому этажу дома и обнаружил только его и группу людей, курящих сигары в гостиной. Комната была полна влиятельных людей — кинопродюсеров, отмеченных наградами, известных режиссеров, владельцев звукозаписывающих лейблов и множества других акул, которых я знал по индустрии.

— Сначала все выглядело нормально. Потом я увидел их. Маленьких девочек. Их было четверо. Они сидели на одном из диванов полуобнаженные, уставившись перед собой остекленевшими глазами. Одна из них показалась мне знакомой, и я понял, что это она.… Я познакомился с ней на автограф-сессии за несколько дней до этого. У нее была яркая голубая прядь в волосах и родинка на щеке, поэтому я сразу узнал ее. Когда мы познакомились, она сказала, что ей двенадцать. Но хуже всего то, что… из четырех девочек она выглядела самой старшей...

Подношу ладонь ко рту.

Джошуа — педофил, не так ли?

Вот почему Кейн напал на него в клубе.

— Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что девочек чем-то накачали. Я не знаю, чем именно, но было очевидно, что их там не было. Именно тогда Джошуа увидел меня, стоящим в дверях. Я никогда в жизни не видел его таким чертовски бледным…

— Он сразу же отвел меня в сторону, нелепо объясняя, почему на его диване куча полуголых детей. Я назвал это чушью, и он начал паниковать, прося меня молчать. Что в этом ничего страшного, так как девочки ничего не помнят потом. Я думал, что меня сейчас стошнит.…

— Я спросил его, как долго это продолжалось, и увидел стыд в его глазах.… Вероятно, это началось уже много лет назад.

Боже, эти бедные девочки.

Кулаки Кейна сжаты так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Тогда он признался, что накачивает их наркотиками и позволяет каждому из своих приятелей по-своему желанию обращаться с их бесчувственными телами. Они трогали их... фотографировали... и в конце концов...

Мое зрение затуманивается, на глаза наворачиваются слезы.

— Я просто охренел. И заставил его рассказать мне все. Я узнал, что он использовал мое имя, чтобы привлечь девушек. Он спрашивал их, не хотят ли они со мной познакомиться, и заманивал их к себе домой на свои маленькие педофильские вечеринки. Затем раздавал им места в первом ряду на моих концертах, бесплатные пропуска на мои мероприятия, а если кто-нибудь из них спрашивал, что с ними случилось, он все отрицал и угрожал отобрать билеты. Последние пять лет он издевался над моими фанатами. Все, что он сделал... это моя вина.

Я рыдаю, когда он заканчивает.

— Эй, это не твоя вина. Ни на секунду, слышишь меня?

Несколько долгих секунд он ничего не говорит, опустив взгляд на свои сцепленные руки, лежащие на коленях. Кейн винит себя. Это понятно. Эти девушки были обмануты, потому что любили его и хотели с ним встретиться.

— Я сказал ему, что собираюсь остановить его, а он снова швырнул мне в лицо историю о той ночи, когда погиб Грей, сказав, что, если я расскажу кому-нибудь, кому угодно, он сообщит копам, что я был водителем, который скрылся с места преступления, и соучастником убийства Грея. Я доверял ему, а он шантажировал этим меня, чтобы убедиться, что я его не выдам.

Мои глаза расширяются от осознания.

— А в ту ночь? Когда ты напал на него в клубе? Это было из-за...

Он съеживается при воспоминании.

— Да. Это был первый раз, когда я увидел его с тех пор, как пришел на его вечеринку педофилов. Он даже не выглядел огорченным. Джошуа просто вел себя так, будто ничего не произошло, и я взорвался.

Я вспоминаю видео, на котором Кейн бьет Джошуа, прежде чем тот падает с лестницы. Это видео выставило Кейна плохим парнем. Люди просто предположили, что Кейн ударил его, потому что у него были «проблемы с гневом».

Но они не знают, что Джошуа не жертва этой истории. Он злодей.

— Зачем ему подавать на тебя в суд? Если он знает, что ты можешь рассказать всему миру обо всем, что он сделал с этими детьми?

В этом нет смысла. Джошуа — монстр, но он также умен. Иначе ему не удалось бы надругаться над столькими девочками и остаться безнаказанным.

— Думаю, он уверен, что я ничего не скажу, чтобы сохранить свою тайну. И если я ничего не могу сказать о девушках, значит, то я просто жестокий мудак, который посадил своего менеджера в инвалидное кресло. Джошуа получит большие отступные, симпатии всего мира, и он разрушит мою карьеру, и все это одним быстрым движением. Не говоря уже о том, что это могло бы выглядеть подозрительно, если бы он не подал в суд.

Мой голос подводит меня.

То, что он мне сказал, не меняет того факта, что мы с мамой потратили годы, ища ответы.

Это не стирает страданий, всех тех ночей, когда мы плакали перед сном.

И это, конечно, не оправдывает предательства Кейна.

Но это помогает мне понять, почему он решил не обращаться в полицию.

Он дал мне ответы, которые, как я думала, я никогда не получу.

Даже если у него ушло на это три года…

В конце концов, его ошибка заключалась в том, что он доверился не тому человеку. Он оказался в безвыходной ситуации, и мне неприятно это признавать, но если бы я была на его месте, то разрывалась бы между тем, чтобы поступить правильно ради чужой семьи и защитить свою собственную…

Я не могу гарантировать, что сама бы не поступила так же.

— Хэдли... — Он задыхается от гортанной мольбы, выдавая самую искреннюю просьбу, которую я когда-либо слышала.

Он поднимается на ноги, пересекает разделяющее нас пространство и садится прямо рядом со мной. Затем бросает взгляд в мою сторону и тянется к моей руке, его нерешительность становится очевидной из-за последовавшей паузы.

Он ждет, пока я уберу руку из его хватки.

Я не готова.

Еще нет.

Кажется, он воспринимает мой жест как хороший знак, переплетает наши пальцы и прерывисто вздыхает.

— Черт, Хэдли, я... Этот месяц был настоящим кошмаром. Больно дышать. Больно просыпаться. Я, блядь, не могу этого вынести. Большую часть времени я скучаю по тебе так сильно, что мне хочется оторвать всем головы. Не знаю, как жить в мире, частью которого ты не являешься. Это чертовски жалко, но это правда.

Хотела бы я, чтобы кто-нибудь подготовил меня к этому.

Прощание, от которого ты становишься бестелесным.

— Я люблю тебя, Хэдс. Я люблю тебя чертовски сильно. Просто... не оставляй меня. Пожалуйста.

Его зеленые глаза никогда не казались такими яркими, цвет радужки усиливался из-за слез, застилавших их. Я не могу сказать ему то, что он на самом деле хочет услышать, но могу сказать ему правду.

— Я тоже тебя люблю, — хриплю я.

И это правда.

Я любила его почти всю свою жизнь и убеждена, что какая-то часть меня будет продолжать любить его в каждой последующей жизни.

Даже если мне придется прожить их все без него.

Кейн приоткрывает рот от моего признания.

Он испускает вздох облегчения, его плечи расслабляются, и это ломает меня. Хотя ничто так не ранит мое сердце, как прилив желания, разгорающийся во мне, когда тот притягивает меня ближе.

Кейн опускает губы на мои, на мгновение задевая уголок моих губ. Я не отталкиваю его, а придвигаюсь еще ближе. Из его горла вырывается стон удовлетворения, и следующее, что я осознаю, — это то, что он идет ва-банк, оставляя на моих губах болезненный поцелуй, который отдается где-то глубоко в животе.

Что самое худшее? Я позволила ему поцеловать себя.

У меня нет сил оттолкнуть его. У меня просто нет сил, поэтому я открываюсь для него, предоставляя доступ его языку. Он немедленно принимает приглашение, его язык скользит у меня во рту и сводит на нет все сопротивление, которое еще оставалось в моем теле.

В его поцелуе есть настойчивость, отчаяние, но больше всего страха. Я знаю Кейна. Он в ужасе. Боится, что я передумаю и снова оставлю его.

На этот раз навсегда.

Мои руки оказываются у него в волосах, прежде чем успеваю обдумать свои действия, и я тяну его за волосы, требуя большего. Только тогда он сдается, издавая стон в мой рот, прижимая меня к себе.

Кейн забирается на меня верхом, обхватывая одной рукой нижнюю часть моей шеи, а другой поддерживая себя. Мы оба тяжело дышим, наши грудные клетки соприкасаются при каждом вдохе. Я издаю стон, когда он захватывает мою нижнюю губу зубами и сильно тянет, отпуская ее на долю секунды позже. Можно подумать, что парень был внутри меня, судя по звукам, которые я издаю.

Прошел целый месяц с тех пор, как мы спали вместе, и мы оба ощущаем последствия ломки, нетерпеливо срывая одежду друг с друга.

Я осознаю, что прижимаюсь к его члену, только когда он тихо выдыхает:

— Черт, Хэдли.

Он твердый, как скала, напряженный в штанах и находится в идеальном положении. Движения его тела взад-вперед по отношению к моему создают как раз нужное давление между моими бедрами, и мне не требуется много времени, чтобы понять, что этого «сухого» секса мне будет недостаточно.

— Прикоснись ко мне. Прикоснись ко мне, пожалуйста, — почти кричу я, играя с пряжкой его ремня.

Обычно он дразнил меня.

Кейн бы мучил меня, и я бы корчилась от желания, когда бы он дал мне то, что я хочу, но, похоже, у него не хватает самообладания, чтобы отказать мне.

Но не после того, как мы расстались на месяц.

Он не спорит, сразу же просовывает пальцы за пояс моих леггинсов и стягивает их вниз по ногам. И не останавливается, пока я не оказываюсь полностью обнаженной и в его власти на диване.

Несколько секунд он смотрит на мое голое тело, его ноздри раздуваются.

Чертовски жарко.

Он смотрит на меня так, словно несколько недель морил себя голодом, а я — изысканное блюдо, о котором тот думал каждый день.

— Должно быть, это гребаное преступление — выглядеть так хорошо.

Он хватает меня за талию, притягивая ближе и разводя мои бедра в стороны.

Догадываюсь о его намерениях еще до того, как он делает первый шаг, и будь я проклята, если позволю этому быть таким образом.

Я хлопаю ладонью по его груди.

— Раздевайся.

Кейн приподнимает бровь, и на его губах появляется знакомая сексуальная ухмылка. Затем он раздевается, начиная с рубашки, стягивая джинсы и трусы с ног.

— Ты это имела в виду? — Он сжимает свой член в кулаке, напрягаясь под моим пристальным взглядом.

Боже, я скучала по нему.

Скучала по всему, что связано с ним, но его член занимает чертовски высокое место в списке.

У меня такое чувство, будто моя кожа горит.

И не в приятном смысле.

Желание, пронзающее мою кожу, невыносимо, почти сводит с ума.

— Итак, на чем мы остановились?

Он опускает свой рот к моей киске, прикусывая внутреннюю поверхность бедра и заставляя меня вскрикнуть от разочарования.

Этого недостаточно.

Я не выношу его поддразниваний и уж точно не выношу того, что мне приходится ждать оргазма.

— Нет, мне нужно...

Я не могу заставить себя сказать это.

— Что? Ты не хочешь, чтобы я это делал? Мы оба знаем, как сильно ты любишь мой язык, не так ли, детка?

Он продолжает покрывать поцелуями все, кроме тех мест, где я больше всего в нем нуждаюсь, его рот прижимается к моей тазовой кости и остается там достаточно долго, чтобы свести меня с ума. Его дыхание струится по моему телу, и я сжимаюсь.

— Нет, я... Еще. — Я извиваюсь, мой мозг не в состоянии сформулировать предложение.

— Я дам тебе все, что захочешь, когда закончу.

Разочарованный рык срывается с моих губ, и он смеется, сжимая мои бедра, прижимая меня к полу, фактически обездвиживая. Затем проводит языком по складке моей киски.

Это всего лишь один резкий поцелуй.

Один поцелуй, и он отодвигается.

Но от этого я теряю рассудок.

— Трахни меня. Мне нужно, чтобы ты трахнул меня, — с трудом выговариваю я.

Кейн резко выдыхает, его глаза расширяются, но он не позволяет моей просьбе выбить его из колеи.

— Не раньше, чем ты, блядь, размажешь все по моему лицу.

Вот тогда я понимаю, что не переживу нашу последнюю ночь вместе.

Нет, если я не возьму себя в руки.

Я хватаю его за плечо и толкаю назад на диван.

Я сажусь на него верхом, прежде чем он успевает вставить хоть слово, просовываю руки между бедер и касаюсь указательным пальцем своего набухшего клитора. Потом опускаю палец ниже, почти смущенная тем, какая я влажная, пока рука Кейна не повторяет мои движения, находя вход. Он на мгновение зажмуривает глаза.

— Ты, блядь, хочешь убить меня, не так ли? — Он запрокидывает голову, но я не позволяю ему отвести взгляд, зная, что это последний раз, когда тот смотрит на меня.

— Открой глаза. — Я поворачиваюсь к нему лицом, и у него отвисает челюсть, а зеленые глаза устремляются на меня. — Ниже.

Его взгляд падает мне между ног, и я тянусь к его члену, лежащему подо мной, медленно сжимая его в кулаке, прежде чем провести кончиком между своих половых губ.

Кейн тянет руки к моей талии, но я отталкиваю их.

— Что? Не можешь смириться с тем, что ничего не контролируешь? — Я лукаво улыбаюсь ему, постоянно используя его для того, чтобы он кончил.

Меня охватывает наслаждение, и я закатываю глаза от трения. И прижимаю его член к своему входу, вводя его в себя всего на дюйм. Но затем я отстраняюсь и продолжаю растирать клитор взад-вперед.

— Черт, прекрати дразнить меня

— Или что?

— Или я кончу, прежде чем трахну тебя.

Я не обращаю на него внимания, сжимаю его крепче и дрочу.

— Черт, — выдавливает он сквозь зубы, сжимая челюсти и кулаки. — Хэдс, пожалуйста.

Это имеет влияние на меня.

Следующее, что осознаю, это то, что я опускаюсь на его член.

— О, Боже. — Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закричать.

Не знаю, почему я думала, что смогу так обращаться с его членом. Неужели забыла, какой он большой? Как трудно привыкнуть к его размеру, особенно в такой позе?

Кейн хватает меня за талию, и на этот раз я позволяю ему.

— Черт. Это оно. Аккуратно и медленно.

Я явно недооценила, насколько была влажной. Думаю, именно поэтому Кейн был непреклонен в отношении орального секса. Он знает, что это помогает мне расслабиться, прежде чем приступить к делу.

— Вот и все. Будь хорошей девочкой и возьми каждый дюйм моего члена. — Кейн обхватывает мое тело руками, заставляя двигаться вниз. Он, должно быть, замечает выражение моего лица, когда я беру его целиком, потому что обхватывает мое лицо ладонями и проводит пальцем по подбородку.

Я вздрагиваю, пытаясь приспособиться к его размеру, двигаясь не спеша.

— Положи руки мне на грудь, красавица. — Кейн берет обе мои руки в свои, прижимает их к своей груди и притягивает меня к себе. Новый ракурс оказывается для меня откровением. По крайней мере, так я не чувствую, как его член вонзается в мою матку. — Теперь я буду двигаться, хорошо?

Он начинает вдавливаться в меня бедрами, не отрывая от меня взгляда, пока постепенно трахает меня все сильнее.

Ощущения потрясающие.

Намного лучше, чем раньше.

Черт, я должна была все контролировать.

Вместо этого он командует всем.

Это так приятно, что мне даже все равно.

— Продолжай. Возьми все, — хрипит Кейн, его движения становятся все быстрее и интенсивнее.

Удовольствие полностью вытесняет боль между моих бедер, когда он рывком прижимает меня к своей груди, одна его рука взлетает к моему затылку, и наши губы соприкасаются.

— Я чертовски сильно по тебе скучал. Не знаю, что бы я делал, если бы ты меня не простила. — Его губы снова находят мои, избавляя меня от необходимости придумывать ответ, который, скорее всего, будет ложью.

Он целует меня так, словно умирает от болезни, и я — единственное, что может его спасти. Мои глаза наполняются слезами, но я не позволяю эмоциям отразиться на лице.

Я буду скучать по нему всю оставшуюся жизнь.

Мы целуемся, как мне кажется, целую вечность и в то же время мимолетное мгновение. Наши языки сплетаются, словно мы боремся друг с другом за господство. Тем временем мое сердце разрывается на части в груди.

Быстро становится ясно, что если не отстранюсь прямо сейчас, то разобьюсь на миллион кусочков, а я пока не могу потерять это. Поэтому отстраняюсь, прерываю наш поцелуй и сосредотачиваюсь на том, чтобы оседлать его, пока мои бедра не начинают гореть.

Я сажусь прямо, заложив руки за спину, и Кейн, не теряя ни секунды, находит мой клитор и начинает массировать его грубыми круговыми движениями.

— Я собираюсь заставить тебя кончить в каждой комнате этого пентхауса, понимаешь меня? Ты, блядь, не сможешь двигаться к тому времени, как я с тобой закончу.

Всего через несколько минут он доводит меня до оргазма, и я закрываю глаза, а быстрые движения Кейна превращают меня в дикого зверя. Давление между ног нарастает, звуки, которые я издаю, звучат громко и необузданно.

Я достигаю пика в тот самый момент, когда Кейн садится и свободной рукой впивается в мою задницу, пока входит в меня так быстро, что на долю секунды у меня пропадает зрение.

Он пристально смотрит на меня, заглядывая мне в душу, и шепчет:

— Обещай мне, что ты никогда не оставишь меня.

Оргазм накрывает меня, и я кончаю, ненависть к себе заглушает ослепляющее наслаждение, разливающееся по всему телу. Мои стоны для него как щелчок предохранителя, и, сделав последний толчок, со стоном изливается в меня.

— Обещай мне, Хэдли. Обещай мне, что я не потеряю тебя, — слышу его прерывистый голос, но как я могу пообещать ему, что он не потеряет меня… Когда я уже ухожу..?

— Я обещаю.