ГЛАВА 9

Он не понимал, что чувствует к ней, и это сводило его с ума. Ощущение дежавю. Ее дикое сходство с Верой, необъяснимое ничем кроме какого-то проклятия. Моментами ему хотелось взять нож и обвести ее лицо вокруг, чтобы содрать с него кожу, а моментами…и от этого мороз шел по коже…ему хотелось увезти ее к шахте и закопать там живьем. Но были и другие эмоции. Было безудержное ощущение счастья и совершенно ненавистное желание, чтобы все оставалось, как есть. Чтобы этот суррогат ни под каким видом никуда не исчез. Это же его личная доза героина. Он нашел свой наркотик и понимал, что повторного отказа от дозы его психика не выдержит.

Ему нужна была вот эта копия. Притом несколько раз в сутки. ОН смотрел на нее даже ночью. Приходил крадучись в спальню, открывал тихонько дверь и стоял, и смотрел. Мог стоять часами. Ловить ее дыхание, любоваться тем, как рассыпались золотые локоны по подушке, как отливают перламутром пальчики сверху на одеяле. И отказаться от этого он уже не мог. Представить в этом доме снова пустоту и собственное глухое одиночество. Ему было нужно подпитываться ею. Какая-то безумная внутренняя часть получала свой впрыск, свою дозу, и нервные окончания переставали болеть с такой силой.

Ничто не смогло поставить его на ноги. Ничто, кроме нее. С ее появлением ему стало легче. Он начал функционировать, и начал работать мозг даже без адского количества водки или абсента.

Подошел к зеркалу и распахнул полы рубашки, рассматривая начавшую затягиваться жуткую букву А, зашитую суррогатом. Он так ее про себя и называл — Суррогат.

Но как же нежны были ее руки и маленькие пальчики с коротенькими ноготками. Он смотрел, как она делает стежки, смотрел своими пьяными глазами и не верил, что можно настолько быть похожей…и внутренне тоже. Зачем ей было помогать ему? Зашивать его раны и заботиться о нем?

— Она просто хочет выжить, болван! И делает это любым доступным ей методом! Она умная сучка!

Сказал своему отражению и очертил букву А указательным пальцем.

— Сколько бы она не старалась, Ангаахай она никогда не станет. Поэтому не волнуйся, эта девка не заморочит тебе голову.

Отражение смотрело на него усталым тусклым взглядом, мешки под глазами почти закрывали сами глаза, рот скривился в скорбной складке. Седая прядь волос упала на лоб, и он загладил ее назад.

"Ты похож на старика. Возьми себя в руки! Твои дети нуждаются в тебе!"

Загладил волосы обеими руками и выпрямил спину. Тяжело выдохнул, и на зеркале появилось запотевшее пятно.

— Пьянь!

Рыкнул на свое отражение и ощутил, как у самого трещит затылок после выпитого. Хотел выйти из дома, но решил вначале заглянуть к ней. Посмотреть на нее. Глотнуть сладкого обмана, чтобы были силы прожить этот день.

Все это напоминало ему, как когда-то очень давно у отчима издох пес. Очень любимый пес, в котором он не чаял души. Тот самый пес, которого "папочка" натравливал на малыша, и тот лаял ему в лицо, скалясь и глотая вязкую слюну. Мама очень боялась Вепря и просила маленького Тигра не ходить одного во двор. Не приближаться к псине.

— Вепрь не виноват…он просто пес. Чему научили, то и делает. Он просто оружие в руках садиста… Ма, давай уедем, мамааа. Зачем он нам? Мы же можем уехать в Монголию. Туда, где ты выросла.

— Мой маленький и умный мальчик, как же ты прав. Убийцами не рождаются — ими становятся.

Псину кто-то отравил. Она изошлась пеной и умерла в жутких мучениях. Хану даже было ее очень жаль. Он тайком смотрел, как рыдает отчим, тогда он считал его отцом. Как несет труп в дом.

Спустя несколько дней из Вепря сделали чучело. Невероятно похожее на саму псину. Можно сказать, ее точную копию. Это чучело отец поставил в главной зале дома и каждое утро приносил туда миску с едой. Он гладил его и разговаривал с ним.

Тогда Хан не мог понять этого сумасшествия. Этой любви к неживому предмету. Всего лишь копия…неживая, холодная и молчаливая. А сейчас…сейчас сам завел себе точно такое же чучело и тешился иллюзией, что рано или поздно оно станет оригиналом.

Ее в комнате не оказалось, и по спине пробежал холодок. Наверное, то же самое ощущает наркоман, когда не видит заветной дозы в шприце. Когда вены зудят, скулы сводит, а впрыснуть нечего. Первый страх и волнение в ожидании болезненной ломки. Первые капли пота над верхней губой и отчаянные поиски — может быть, она в другом месте.

— Где? — рыком в лицо охране, и тот кивает на улицу.

Сразу становится легче, и он идет следом за ней. Иллюзия опять приобрела плоть. Походка, волосы….платье. На ней вещи Ангаахай, и издалека ему кажется, что они даже ходят одинаково. Не идут, а плывут.

Он просто наблюдал. Не трогал, не звал. Смотрел. Вдыхал и напитывался своей дозой. Пока вдруг не увидел, как она окаменела, как расширились ее глаза и побелело лицо. Кажется, она погрузилась в какой-то транс.

И когда из ее носа струйками потекла кровь, им овладела паника. Как будто…как будто сейчас потеряет ее снова, как будто кто-то или что-то решило отнять у него призрачную дозу счастья.

Подхватил и понес на руках в дом. Ослепленный волнением, трясущийся от одной мысли, что может ее потерять. В эту секунду она перестала быть суррогатом, а стала для него Ангаахай. Это ее он мог сейчас снова упустить и тогда сошел бы с ума окончательно.

Отпустило лишь тогда, когда она открыла глаза и прервала его разговор с этим продажным ублюдком, называющим себя ее отцом…И он прозрел. Тут же спала пелена. Тут же пришло осознание — она не Ангаахай.

И никогда ею не станет… а потом адская злость за ее наглую ложь. За попытку свести его с ума, за попытку выдать себя за нее. Ему показалось, он может свернуть ее тонкую шею, когда она произнесла:

— Что ты увидела? Говори мне правду!

— Ее…и тебя.

— Кого ее?

Его глаза застыли, впились в ее лицо, и рот жутко оскалился.

— Женщину-лебедя. Я словно была ею.

Ему захотелось схватить ее за плечи и проорать ей в лицо:

— Ты никогда ею не станешь!

***

Из спальни вышел врач, откатил рукава и посмотрел на Хана.

— У этой женщины была тяжелейшая черепно-мозговая травма, возможно, кома. Она говорила об аварии. Скорее всего, именно так и было. Ее видения — последствия операции, а кровотечения связаны с провалами в памяти. Я считаю, что здесь нужен покой, нужна работа с психологом.

— Она здорова?

— Ну если все эти последствия можно назвать здоровьем…я бы назначил некоторые анализы и…

— Я спрашиваю, ее жизни что-то угрожает?

— Нет. Она здорова…насколько это вообще возможно после таких травм.

— Это меня не волнует.

Врач пожал плечами и надел пиджак, поправил галстук.

— Я бы все же порекомендовал психолога…здесь не помешали бы и психотропные препараты.

— Я учту ваши рекомендации.

*****

— В этом доме есть правила…

Я прислушалась, из-за двери доносился голос Хана. Хриплый и сорванный он уже не казался мне скрипуче ужасным, а нравился своим низким тембром. Вызывал во мне ворох мурашек. Особенно когда я услышала, КАКИЕ слова он может произносить этим своим хриплым голосом.

— С сегодняшнего дня ты займешься прислугой и чистотой в этом доме. Стройка продолжится уже завтра. В понедельник найдешь повара, садовника и дворецкого. Насчет НЕЕ.

Меня. Если я правильно поняла. Он подчеркнул "НЕЕ" с настойчивостью и нажимом, и это заставило краску прилить к моим щекам.

— Она под круглосуточным присмотром. Не в тюрьме, но и не на самовыгуле. Ты отвечаешь за ее безопасность. Хоть один волосок упадет с ее головы, и я пинцетом ощипаю тебя, как курицу. Все докладывать мне лично. У тебя будет сотовый для экстренной связи. Ты все поняла? Не слышу.

— Да.

— Вот и прекрасно, и запомни — у тебя здесь нет поблажек и привилегий. Ты — черная рабсила. Если мне что-то не понравится — спрошу с тебя. Треснет крыша — спрошу с тебя, упадет тарелка — с тебя, ОНА кашлянет — ты будешь отвечать.

— Я обо всем позабочусь. Об отце заботилась и здесь смогу.

— Я очень на это надеюсь. Не хотелось бы вернуть тебя в заповедник. Забота заботе рознь…ты будешь заботиться о ней так, как заботилась бы о самой себе. Потому что твоя жизнь зависит напрямую от ее самочувствия.

Отшатнулась от двери, когда его голос приблизился и послышались шаги по коридору. Дверь распахнулась, и я увидела его на пороге вместе с женщиной лет пятидесяти. Невысокая, полная с выразительным лицом и очень живыми раскосыми глазами, она смотрела на меня с нескрываемым любопытством и каким-то неприятным восторгом. Нет, это не восторг мной, а нечто самодовольно радостное и непонятное мне.

— Обалдеть…она же…

— Свои выводы держим при себе. Они никому не интересны.

— Вылитая.

— Тебя не спрашивали. Ты здесь не для оценок. Это Цэцэг, — сказал он, глядя на меня, — она — моя тетка и с сегодняшнего дня будет заниматься порядком в этом доме. Ты можешь обратиться к ней по любому вопросу. У нее есть связь со мной.

Он странно выглядел сегодня. Более опрятно. Как-то иначе. Впервые не во всем черном и впервые без этих пасм, свисающих ему на лицо. Таким он нравился мне намного больше…даже показался симпатичным. Особенно его темные глаза с острым жалящим взглядом и четкий изгиб губ.

— Я поняла.

Ответила тихо и посмотрела на женщину. Несмотря на ее широкую улыбку и благосклонность во взгляде, она мне не понравилась. На каком-то ментальном уровне, когда не можешь сам себе объяснить, почему человек не вызывает симпатии. И ощущение, что без нее в этом доме могло быть намного лучше.

— Как тебя зовут? — вопросы она задавала надменно, и я пришла к выводу, что тетка в опале, и ее сослали сюда в виде наказания.

— Дина.

Когда я сказала свое имя, Хан поморщился, как от зубной боли. Ему оно не нравится. Почему-то это понимание причинило мне боль. Точнее, кольнуло, как острой иголкой где-то в области сердца.

— Дина…, - повторила Цэцэг, вздернув одну бровь. С таким же успехом она могла бы назвать меня тараканом. ЕЕ выражение лица было соответствующим, но она постаралась улыбнуться и склонить голову к полному плечу.

— Что пожелает сегодня на ужин гостья?

— Она не гостья, — одернул Хан, — она — моя вещь. Она просто здесь находится, а ты должна за этой вещью ухаживать. Ценная вещь. За сохранность которой ты отвечаешь головой.

Я выпрямила спину и закусила щеку чуть ли не до крови. Ничего более обидного он не мог сказать обо мне. Оскорбить больше, чем оскорбил. Сказал прямым текстом, что я даже не гость. А предмет.

— Разве вещи ужинают?

Ядовито переспросила я и посмотрела прямо ему в глаза.

— Вы бы еще сказали — не забывать протирать пыль.

Криво усмехнулся.

— И, да, не забывай напомнить моей вещи, чтобы она вечером принимала ванну, добавляя лавандовое масло в воду.

— Все еще любишь этот запах? — ехидно спросила Цэцэг.

— Я всегда его любил. Так пахла моя мать…Ужинать она будет со мной. Я хочу, чтобы ее одели во все голубое, и чтобы к семи вечера она была готова уехать со мной из дома.

Уехать с ним? Я действительно выйду из этого склепа? Он не пошутил? Эта мысль так меня обрадовала, что даже послевкусие и осадок от того, что меня назвали вещью, испарились. Пусть считает кем хочет…это лично для меня ничего теперь не изменит. Я твердо намерена остаться в живых и твердо намерена вырваться из этого плена с наименьшими потерями для дорогих мне людей.

***

— Женщина — это шея, а мужчина — голова. Без шеи голова никогда и никуда не повернется.

Цэцэг расчесывала мои волосы перед зеркалом, и ее тонкие черные брови то приподнимались, то опускались. Иногда она больно дергала мои локоны, но я терпела и даже не ойкала.

— Ты можешь держать этого мужчину за яйца. Мы, женщины, созданы для того, чтобы крутить ими, как мы хотим. Он назвал тебя вещью.

— Так и есть… для него я — вещь, и он купил меня у моих родителей.

— Хан любит получать то, что хочет…он уже взял твою девственность?

— Нет.

Удивленно выпрямилась и посмотрела на меня.

— Что значит нет?

— Не взял… я была не готова.

— Вот потому и называет тебя вещью. Ты глупая. Ты должна пленить его, увлечь, соблазнить. Чтоб он вот где у тебя был! Только так ты сможешь спасти свою семью…ты понятия не имеешь, кто такой Хан. Он уничтожит твоих приемных родителей, он никогда и никого не оставляет в живых.

— Как уничтожит?

Я в ужасе повернулась вместе со стулом.

— А вот так. Просто от скуки. Я хорошо знаю своего племянника. Он — зверь, и жестокий зверь. В нем нет ни капли жалости. Пойдет и застрелит там всех забавы ради. Если ты его разозлишь…Ты знаешь, что он сделал со своей первой женой и ее любовником? Он сварил их живьем в чане с кипящим маслом.

О божееее…меня затошнило.

— Нееет…я же… я же пошла к нему в обмен на жизнь моей семьи. Он их не тронет. Он обещал.

— Наивная…Хан никогда не держит своего слова.

— И…что делать? Как быть?

— Перестать быть вещью. Ты можешь завладеть им, можешь заставить его сходить с ума….Ты ведь так похожа на его покойную жену Веру.

— Веру? ЕЕ звали Вера?

Что-то в этом имени было созвучно приятное. Как будто я слышала его раньше очень близко. Как будто так звали кого-то очень близкого именно мне, и оно вызвало приятные ассоциации.

— Да…Вера. Дурацкое и глупое имя. Он придумал ей другое. Назвал ее птицей. Ангаахай. Не менее глупое.

Отрезала она и рассмеялась. Чем вызвала вот мне еще бОльшую неприязнь. Зачем так отзываться о человеке, который умер…о человеке, которого больше нет?

— Ты даже не представляешь, как она им вертела. Наглая, самоуверенная девка. Зажала его в кулак, и он делал все, что она хочет, так вот ты…ты похожа на нее как две капли воды. Ты можешь им вертеть, как и она. Так вертеть, что он твоим родителям хоромы купит, а тебя в золото оденет.

— Мне не нужно золото…. Я просто хочу, чтобы он их не трогал.

— Завладей им. Отдайся ему так, чтоб искры с глаз посыпалась. Соблазни его…я научу тебя как, и мы заставим его встать на колени.

Ее глаза вспыхнули, и она сжала мои плечи.

— Ты даже не представляешь, сколько власти можешь обрести… а я могу тебе помочь.

И я понимала, что мне нужна ее помощь, что я хочу стать большим, чем вещь, и что она права — только так я могу выжить. Только так я могу уберечь свою семью от этого монстра. Цэцэг, как бы она не была мне неприятна, может помочь мне в этом.

— Как…как мне его соблазнить? Как ты можешь помочь мне?

— Оооо, я сделаю из тебя ее копию. Я научу тебя сводить его с ума. Мы…сможем получить все, если ты будешь меня слушаться. Я здесь ради твоего блага, девочка. Скоро ты перестанешь быть для него Диной. Он даст тебе другое имя, и ты затмишь проклятую Ангаахай. Мы похороним ее навсегда.