ГЛАВА 8

— Как ты смел, дед!.. Мне наперекор!

Рявкнул Хан и склонился над дедом, который и глазом не моргнул.

— Смел и буду сметь! Тебе наперекор! Это моя дочь!

Брови Тамерлана сошлись на переносице, и руки сжались в огромные кулаки.

— Когда-то тебя это не заботило. Дочь или нет, тебе было наплевать.

— Пришло время исправлять ошибки.

— Замаливать грехи, ты хотел сказать… твоя дочь — сука, которая хотела тебя уничтожить, тварь, которая устроила переворот в моем доме. Я приговорил ее к смерти, и так и должно быть!

Дед аккуратно разложил пластины домино в круг и начал выстраивать второй ряд сверху.

— Не уничтожить, а отобрать власть и вылезти из-за плинтуса, куда мы с тобой ее оба загнали. У нее не получилось в любом случае. Остынь. Змея повержена, жало вырвано. Зачем воевать с родной теткой и зачем марать руки, которые и так по локоть в крови родственников.

Хан грузно сел в кресло напротив деда и смел фигурки домино одной рукой.

— Ты вернул ее в дом…ты не просто спас ей жизнь. Это я мог бы понять, но ты вернул ее в наш дом.

В мой дом. Потому что твой она превратила в руины.

— Я дал ей второй шанс.

— И кто спас ее продажную дрянную шкуру? Ни у нее, ни Зимбаги и Албасты не было никакой возможности выжить. Кто мог укротить тигров в заповеднике? Кого ты нанял, дед? Ты заплатил самому черту?

— Скорее, дьяволу.

И откинулся на спинку кресла, покручивая в пальцах пластинку с шестерками с обеих сторон.

— Если долго кормить тигров и приручать, они будут просто не голодны и не тронут свою добычу…или же тронут одну из них, ту, что им оставят на растерзание.

— Тогда чьи трупы были найдены…

— Албасты, Зимбаги и туристки.

Не моргнув глазом, ответил дед. Но у Тамерлана возникло странное чувство, что и сейчас ему лгут.

— Значит, ты просил о помощи Тархана?

— Скорее, я заплатил ему за услугу.

Хан зло повел носом и сглотнул вязкую слюну. Затем ударил кулаком по столу, и все оставшиеся пластинки подпрыгнули.

— Она должна была умереть!

— Она — МОЯ ДОЧЬ! И наша семья! Один раз я уже совершил ошибку и погубил своего ребенка в угоду правильности, потому что надо скрывать позор и потому что в семье так принято. Я позволил убить и растерзать моего любимого ребенка. Думаешь, я простил себя после этого? Думаешь, я сплю по ночам спокойно и не вижу во сне твою мать? Не слышу ее мольбы и крики о помощи? Думаешь, я не знаю о том, что потом позволил тебе убить моего единственного сына? И прикрыл твой зад, чтобы ни одна собака об этом не узнала? Думаешь, я спокойно живу с тем, что мой внук отцеубийца, а сын насиловал родную сестру годами? Многое изменилось! Я больше не хочу хоронить своих детей и внуков!

Крикнул хрипло и смел остальное домино на пол.

— Пока что я еще хозяин этой империи. Пока что еще я у ее трона, и я решаю, кому оставаться в этой семье, а кому убираться вон. Цэцэг будет жить здесь…или там, где ты позволишь ей остаться. Но жить она будет, или тебе придется и меня скормить тиграм, внук!

Хан выслушал его монолог, а потом залпом осушил стакан со свежевыжатым гранатовым соком так, что струйки бордовой жидкости потекли по его подбородку. Поставил стакан на стол и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Пусть ее приведут. Посмотрим на раскаявшуюся Магдалену. Ты ведь утверждаешь, что она раскаялась?

Двери открылись и пропустили внутрь помещения невысокую полную женщину, укутанную в черные одеяния. Она тут же упала в ноги Хана и вцепилась в его колени, вызывая в нем приступ смешанных чувств. Жалости и презрения.

— Пощади, Тамерлан…Пощади. Вспомни. Это я растила тебя, это я готовила для тебя сладости и защищала перед братом. Сжалься… я готова на все. Хочешь, прислуживать тебе буду. Хочешь, сошли меня куда-то, только позволь жить… я все осознала. Я раскаиваюсь, мне ужасно и ужасно жаль.

Хан отпихнул ее от себя ногой, и она поползла к отцу, впилась в его ноги пальцами и прижалась к ним лицом в пафосной истерике и пафосном смирении со своей судьбой. Цэцэг когда-то прекрасно управляла домом деда, она умеет руководить, держать дом в чистоте, нанимать прислугу и заботиться о хозяйстве. Она может пригодиться Хану совсем в другом месте.

— Она здесь не останется. Она поедет со мной и будет выполнять для меня самую черную работу, и если вдруг хотя бы что-то она сделает не так….

— Все сделаю так. Молиться на тебя буду. Ноги мыть и воду пить. Только сжалься и пощади меня, Тамерлан. Все ж не чужая тебе. Тетка родная. Люблю тебя как никак.

Засмеялся ее словам, так фальшиво прозвучавшим из тонких и бледных губ.

— Любить ты только саму себя можешь и золото. Встань.

Цэцэг послушно поднялась с колен.

— Поедешь со мной сегодня вечером. Займешься одним домом. Прислуживать там будешь и всю черную работу выполнять.

— Кому прислуживать?

— Не твое дело. А теперь вон пошла.

Указал пальцем на дверь, и Цэцэг послушно ретировалась из комнаты.

— В каком доме прислуживать будет? — спросил хитро дед. — Я, здесь, думал, поможет. Твоей дочери одной тяжело, она ребенок совсем.

— Здесь найму работников проверенных. Завтра этим займусь, а Цэцэг мне в другом месте понадобится. Тем более здесь ей делать нечего. Здесь она предостаточно накуролесила.

— В каком таком месте?

— В Лебединой усадьбе.

— И что там? Ты же еще строительство не закончил.

— Возобновил со следующей недели.

Старик вдруг вперед подался и внука за руку схватил. В его старческих глазах сверкнула надежда и какой-то дьявольский игривый блеск.

— Кого ты там держишь? М? Ты ведь изменился за последние дни. Сам на себя теперь не похож… а точнее, стал похожим на себя прежнего. Кого в дом привез? Кто она? Кого ты там уже трахаешь?

— Тебя это не касается. Никого из моей семьи не касается, кого и где я трахаю.

— Значит, трахаешь. Уже хорошо. Когда яйца пусты, мозги начинают лучше работать. Если в усадьбу привез, значит не просто очередная шлюха.

Старик ехидно рассмеялся и налил сока и себе, сделал пару глотков, пригладил усы.

— Правильно, внук…пора возвращаться к жизни.

— Мозги у меня всегда хорошо работают.

— Что с Дьяволом решил? Как прошла встреча?

***

Херово прошла. Совсем не так, как он рассчитывал.

Их встреча прошла в монгольском ресторане на окраине города. Сам Дьявол туда его пригласил, и Хан приехал. Один. Без охраны. Встречаться с братом с безопасниками за спиной — это позор. Можно подумать, Хан боится этого молокососа.

Нет, он не боялся, но понять, чем дышит засранец, на кого работает и почему не торопится слиться с семьей, надо. Особенно сейчас, после взрывов на шахтах, и когда невидимый враг точит ножи за спиной, и пока не понятно, откуда надвигается угроза.

Здание ресторана напоминало огромную юрту, окруженную двенадцатью другими маленькими юртами. Стены затянуты коровьими шкурами, на полу вместо ковров тоже шкуры. Вместо столов отделены сектора, и гости обедают прямо на полу.

Когда вошел в юрту, сразу заметил Дьявола. Тот сидел в углу с пиалой в руках. Такой же огромный, как и сам Хан, но более жилистый, чуть менее мускулистый. Ростом под два метра. Волосы длинные разметались по спине, затылок выбрит. Одет в кожу, в волосах железяки позванивают. Смуглая кожа поблескивает в отблесках живого костра, разведенного в очаге неподалеку. Девушка в национальном костюме суетится там, выкладывая лепешки на поднос.

При виде брата Дьявол нехотя и как-то лениво поднялся со шкур. Тряхнул длинной гривой волос. Приветствовать старшего особо не собирался, но так положено, и он явно заставил себя соблюсти старые правила.

Что за камень прячет за пазухой этот ублюдок. Он явно пришел не с миром. И его узкие, черные, так похожие на Тамерлана глаза сухо поблескивают и отнюдь не дружелюбно.

— Здорово, брат.

Протянул руку, но тот не пожал.

— Ты мне не брат. Так. Одно название. Нас сделал один и тот же монстр. За что и спасибо сказать язык не поворачивается.

— Ну раз решил быть чужим — твое право. Добровольно оставаться ублюдком тебе никто не запретит.

Глаза Дьявола яростно сверкнули, и он сел на свое место.

Хан жадно выпил горячий чай, настоянный на травах, растягивая паузу и наблюдая за братом. С их последней встречи та искра тепла, которая разгорелась тогда между ними, явно погасла.

— Значит так, Дьявол. За сбыт ворованного с наших земель ты теперь будешь получать три процента, а не пять. Убирай своих людей с моего пути, или я вообще лишу вас процента и начну отбирать награбленное.

Уголок чувственного рта Тархана слегка приподнялся.

— Не боишься, что тогда все твои шахты разворуют, а на каждый обоз нападут и ограбят?

Хан сдавил пиалу огромной ладонью.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет. Просто объясняю. Законы степи. Нидзя не перестанут грабить залежи. И они под моим контролем. Если ты перестанешь платить, они найдут другие точки сбыта. И твое золото…

Захват руки был молниеносным, но Дьявол успел отразить нападение и перехватил запястье Хана. Их пальцы скрестились, сплелись и сдавили друг друга

— Вы грабите мое золото и хотите, чтобы я платил вам за награбленное? Да я просто истреблю вас всех, как гребаных тараканов!

Хан силой надавил на руку Дьявола, но завалить ее так и не смог. Они уперлись локоть в локоть и их лица напряглись до красноты.

— Истребишь одних, придут другие. Воры были и есть, и будут всегда. Сейчас они у меня под контролем. Я их царь и Бог. И твое… — он злобно хохотнул, — золото, как ты сказал, всегда остается твоим, а они получают свою прибыль. Так было и так будет. Но краденое могут отдавать и не тебе.

— Процент останется прежним! — прохрипел Хан, пытаясь не дать руке Дьявола заломить его руку вниз.

— Ни хрена. Теперь он вырастет. Нам мало, и есть те, кто готовы дать больше.

— Мы могли бы быть одной семьей, и золото могло бы быть НАШИМ! — прорычал Тамерлан.

— Оно никогда не станет НАШИМ. Потому что мы ублюдки! Оно всегда ТВОЕ. А нам не нужны ваши подачки. С сегодняшнего дня цена поднимается на пять процентов.

Отпустил руку Хана и пошел к выходу из юрты.

— Дед готов принять вас у себя в доме!

— А мы не готовы переступить порог вашего серпентария. Запомни — вы для нас не семья и никогда ею не станете. Всего хорошего, Хан. НЕ забудь. Пять процентов сверху! Если хочешь, чтобы золото всегда оставалось в империи Дугур-Намаевых.

И вышел. А Хан в ярости ударил кулаком в пол. Гребаный, упрямый сукин сын. Не намерен сотрудничать. Весь горит ненавистью. Дед ошибается….если думает, что сможет договориться с ублюдками. Они явно ведут свою игру.

*****

Мне снилась снова она….точнее, я в ее теле. Я не была человеком, а была лебедем. Я видела свое отражение в темной заводи пруда вместе с отражающимися в ней колючими кустарниками погибших роз. Мои крылья были испачканы кровью, а надо мной кружил коршун. Он был огромный, черный и страшный. Я до дикости его боялась и металась на водной глади, не зная, как мне от него укрыться. Пока вдруг не увидела жуткую пасть, показавшуюся из воды. То ли акула, то ли какой-то монстр с огромными клыками, сочащимися кровью. Мне стало страшно. Надо мной коршун, а в воде сама смерть. И вдруг коршун камнем полетел вниз и набросился на хищную рыбу. Он клевал ее, а она клацала зубами и рвала ему перья….и кровь на воде оказалась не моей, а его. Размахивая крыльями, коршун закрывал меня своим телом от жуткой акулы.

Промокшая от пота я вскочила на постели и судорожно вздохнула. Посмотрела на свои руки, потрогала свое лицо. Никаких перьев, никакой крови. После сна остался осадок. Как будто там были не птицы, как будто я ясно понимала и ощущала, кто я… а еще я поняла, что коршун — это Хан. Не знаю почему, не знаю, как мне пришло это в голову. Ведь я на самом деле считала его истинным чудовищем, неспособным на сострадание и уж точно на защиту. Но там…во сне, и когда боялась, и когда от неожиданности взметнулась в сторону. Я ощущала и понимала, что знаю, кого олицетворил для меня коршун.

Когда-то я читала книгу или смотрела фильм. Не помню, как он назывался, не помню, потому что после аварии мой мозг ведет себя совершенно непредсказуемо, но, наверное, это все же было в фильме. Любое чудовище можно укротить и приручить…зверь жаждет ласки, каким бы диким он ни был. И та женщина, она писала о своем мужчине, писала о нем в своем дневнике.

Мне нужно было срочно прочесть еще, узнать о нем как можно больше. Если я хочу выжить, мне нужно бороться с его демонами, а я не знаю, как они выглядят.

"Не знаю, в какой момент я поняла, что люблю тебя. НЕ могу точно определить этот день, этот миг. Но помню точно, что смотрела тебе в глаза и вдруг ясно осознала, что у меня в жизни есть смысл, есть человек, готовый умереть за меня — и этот человек ты, Тамерлан. Как будто я оказалась в диком лесу наедине с жутким хищником и точно знала, что этот хищник готовится меня сожрать, а он просто хотел, чтобы чья-то рука нежно провела по его голове, почесала мощную шею, погладила мускулистую спину. Одинокий монстр так отчаянно хотел любви, что не мог поверить, что его на самом деле могут любить. Я узнавала тебя день за днем. Узнавала, какой ты отец, какой ты любящий внук и сколько всего простил своему деду, узнавала тебя, как любимого мужчину. Оказывается, когда любишь, все кажется другим, каждый жест приобретает иной смысл, каждое слово окрашивается в другой оттенок. И я остро чувствовала твои оттенки…"

Я читала ее дневник и шла по пустынной дорожке сада. Я бы назвала его заколдованным. Потому что из окна я видела солнце, но в саду не было ни одного солнечного луча. Все погрузилось в сумрак и спряталось в тенях, вытянутых длинными полосами, искаженными до кладбищенской гротескности. Я вдруг поняла, что это и есть склеп. Этот дом огромное кладбище, выстроенное монстром для своей любви. Здесь каждый куст, листик и кирпич являются могилой или памятником ЕЙ.

Мне захотелось снова посмотреть на ее лицо, на ее фигуру и ощутить, насколько мы реально похожи. Если я собираюсь стать для него ею, мне нужно выучить про них все. Про нее и про него, про них, как пару. И прежде всего преодолеть свой дикий ужас перед ним. А больше всего мы боимся неизвестного. Значит, мне нужно с ним знакомиться…и лучше всего это сделать ЕЕ глазами.

Потому что красота в глазах смотрящего… в ее взгляде отражалось все самое лучшее, что было в этом человеке. Тропинка привела меня снова к пруду и к статуе. Я с опаской обошла лебедя и приблизилась к женщине. От пугающего сходства снова вздрогнула и даже ощутила, как краска отхлынула от лица. Не может быть, чтобы другой человек настолько был похож на тебя саму. Как будто эту статую лепили с меня.

"— Куда мы едем? — спросила тихо, устраиваясь поудобней и подтягивая ноги под себя.

— На встречу со смертью. Ты ведь помолилась, Ангаахай? Попросила у своего Бога об отпущении грехов?

Сказал мрачно и серьезно, и моя расслабленность испарилась в одно мгновение, а глаза резко распахнулись. Только сейчас я обратила внимание, что у него за поясом пистолет.

Нет, я не испугалась. Отвела взгляд от пистолета, подалась вперед и прислонилась лбом к его плечу. Такое сильное, твердое, как камень.

— Зачем мне молиться? Ты не позволишь мне умереть.

По большому телу моего мужа прошла едва заметная волна дрожи, я подняла на него взгляд, но он упрямо смотрел на дорогу. Как я могла считать его страшным? Он же невероятно красив. Каждая черта его лица такая четкая, такая идеальная и… невероятно мужская. Наверное, женщины сходят от него с ума.

— Пока ты рядом, я могу молиться только тебе. Никто, кроме тебя, меня не защитит.

Склонила голову обратно на плечо и прикрыла глаза, вдыхая его запах.

— Я хотела, чтоб ты приехал туда за мной.

Руки на руле напряглись, и дрожь снова сотрясла его тело.

— Нет ничего страшнее твоего равнодушия. Мне хотелось, чтоб ты меня ненавидел… но не был равнодушным.

Ощутила, как его бородатая щека потерлась о мою макушку, узнала прикосновение губ к волосам и чуть не застонала от наслаждения. Его ласка… она дороже любой самой невероятной драгоценности, она настолько редкая, что каждое ее проявление подобно десятому чуду света. И мне не интересно, куда мы едем, мне все равно. Куда бы он не отвез меня… я буду в безопасности".

От резкой головной боли у меня подогнулись колени, я почувствовала, как давит на виски, как сильно сжимает их тисками и не отпускает. Тошнота накатывает волнами, давит грудь. Что я только что видела? Размытое, зыбкое, голоса все еще эхом звучат в голове, а меня шатает, и, кажется, я все еще там, в ее теле, вижу его изнутри ее плоти и ощущаю запахи, объятия, поцелуи. Как будто бы я — это она.

— Что ты здесь делаешь, мать твою?!

Медленно развернулась и ощутила, как стало мокро под носом. Тронула свое лицо и посмотрела на пальцы, испачканные кровью. А потом начала падать, но не упала. Меня подхватили сильные руки, и я уронила голову на каменную грудь Хана.

— Что такое? Что с тобой?

Не могу вымолвить ни слова. Жутко болит голова.

— Больно…, - тихо, едва шевеля губами.

— Где? — что-то ищет в моем лице, его глаза расширены от страха. Он больше не похож на жуткую дикую гориллу. Он смотрит на меня с волнением, его рот приоткрыт, и он часто дышит.

— Голова…сильно болит голова…Я увидела…

Приподнял меня выше и прижал к себе.

— Сейчас….сейчас, девочка, сейчас.

***

Очнулась я от приятной прохлады и мятного вкуса во рту. У меня на голове холодный компресс, я лежу на диване, и моя рука свисает до самого пола, и, чуть приоткрыв веки, я вижу, как мечется по комнате Хан. Он с кем-то говорит по телефону, яростно жестикулируя большими руками. И мне хочется снова тряхнуть головой, потому что мне все еще кажется, что я вижу его не своими глазами…Ведь мои глаза с первого взгляда его возненавидели.

— Ей плохо, бл*дь. И, да, ты, как отец, должен знать, почему ей плохо. И если ты не знаешь, продажная шкура, то я приеду и сниму с тебя ее кусками.

— Не надо, — прошептала я, и он резко обернулся. Весь взъерошенный, в распахнутой рубашке. — Все прошло, я хорошо себя чувствую. Правда.

— Живи, мать твою!

И отключил звонок. Потом посмотрел на меня долгим взглядом и вдруг спросил.

— Ты сегодня завтракала?

Я отрицательно качнула головой. Боль прошла так же резко, как и появилась.

— Поедешь со мной обедать в городе. Иди оденься.

Я перевела взгляд на его распахнутую рубашку и тут же его отвела. Потому что в груди стало очень жарко от созерцания сильных, выпирающих мышц и смуглой, бронзовой кожи.

"Резкий поворот головы, мимолетный взгляд, загоревшийся, как мгновенно вспыхнувшие угли от порыва ветра. Скорее, взгляд животного, чем человека. Пугающе сочный, пылающий голодом.

— Оденься! — рычанием, и руль сжат еще сильнее, старается смотреть на дорогу, сцепив челюсти.

Он предлагал мне молиться, но я больше ничего не боюсь. Зачем мне молиться, если самое страшное уже давно произошло, а самый жуткий человек из всех, кого я знала, сидит рядом, и мое тело жаждет, чтобы он к нему прикоснулся.

Завела руки за спину, щелкнула застежкой лифчика и так же отшвырнула его назад, ремень впился в кожу между голыми грудями, и прохладный воздух заставил соски сжаться… натирает нежную кожу, и грудь лежит поверх, контрастируя с черной тканью. Снова обернулся и на дорогу. Кадык дернулся, и на виске запульсировала жилка.

— Я сказал, оденься!

— Нет, — бросила с вызовом и потянула вниз трусики, освобождая от них одну ногу и ставя ее на сиденье, продолжая смотреть на его лицо, на четкий профиль с орлиным носом и тяжелый подбородок, на губы такие полные, чувственные, мягкие даже на вид. Пальцы скользнули по животу вниз, к выбритому наголо лобку.

— Твою мать! — проследил за моими пальцами, поднял взгляд на грудь и судорожно выдохнул. — Прекратииии, бл*дь!

— Нет…, — схватила его за руку и поднесла ее ко рту, быстро обхватывая пальцы губами, жадно втягивая их в рот, как он учил и требовал когда-то. Смачивая слюной, скользя языком по фалангам. Какие они огромные и сильные, какие солоноватые и пахнут сигарами, пахнут чем-то едким. Хочу эти пальцы в себе. Зашипел, скалясь:

— Сучка! Я остановлю машину и разорву тебя! Ты этого хочешь?

Да. Хочу. Я сама уже не знаю, чего хочу, но его возбуждение и страсть передались мне".

Я силой сдавила виски и закричала, падая на колени, он тут же упал на колени вместе со мной. Схватил меня за руки.

— Что? Что, бл*дь, происходит?

— Не знаю….не знаю…

Из носа опять течет кровь и капает мне на платье, огромные пальцы зажали мне переносицу, он подхватил меня снова на руки и потащил в ванную. Перекинул через руку, так чтобы голова оказалась запрокинутой назад, начал снова прикладывать холодное к переносице.

— Твои глаза остекленели…что ты увидела…ты как будто что-то увидела. Ты сказала мне вначале…

Спрашивает и продолжает держать меня на руках. А во мне внутри живы те ощущения. Они не прошли. Они трепещут под кожей, струятся по венам. Мне страшно от того, что я все это чувствую, мне жутко от этих фантазий или от этих образов, как будто я грежу наяву. Я смотрю на него, мне страшно, и в тот же момент я продолжаю чувствовать всем телом, какие горячие у него и сильные руки. Как она сказала? В них она чувствует себя в безопасности? Но как…если самая страшная опасность — есть он сам?

— Что ты увидела? Говори мне правду!

— Ее…и тебя.

— Кого — ее?

Его глаза застыли, впились в мое лицо, и рот жутко оскалился.

— Женщину-лебедя. Я словно была ею.

Мужские пальцы разжались, и я упала на пол, а потом меня схватили за волосы и жестоко сдавили их на затылке.

— Еще раз посмеешь мне солгать о ней, и я оторву тебе голову. Играть будешь, только когда Я этого захочу. Вечером тебя осмотрит врач. Пообедаешь одна.