ГЛАВА 13

Как давно он не заходил на детскую половину. Это было трусостью. Как и тогда, когда малышка Эрдэнэ только родилась, и ему не хотелось смотреть правде в глаза, хотелось спрятаться от нее, зарыться глубоко под землю и не признавать того, что теперь его жизнь изменится навсегда, а этот ребенок имеет право на существование. Он ощущал собственную вину за все, что происходит с ними. За то, что его дети растут, как придорожная трава. С няньками и вместо матери с подростком, которая и сама, по сути, ребенок.

Страшнее всего смотреть в глаза дочери. И чем дольше он не входит в детскую, тем страшнее переступить порог и увидеть темно-шоколадные глаза полные любви, боли и упрека. Увидеть глаза сыновей, увидеть и вспомнить их мать, понять, насколько виноват перед ней, и ощутить хруст земли на зубах. Это как посмотреть в зеркало, где твое отражение не уродливое, жуткое лицо хищника с оскалом, а то самое…спрятанное глубоко внутри, то самое лучшее, что есть внутри тебя, и это лучшее ты сам лично затаптываешь грязными сапогами, заталкиваешь куда подальше, лишь бы только не встретиться взглядом с собственной совестью, с собственным маленьким "я", которое когда-то было точно так же уничтожено и раздавлено им самим. И сейчас Хан шел в сторону пристройки, где так и осталась жить его дочь, и с каждым шагом чувствовал, как гулко бьется сердце в груди. Ведь он идет снова причинять боль, он идет и несет с собой страдание.

В угоду чему? В угоду тому, чтобы она…его дочь и его сыновья никогда и ни в чем не нуждались. В угоду тому, чтобы когда-нибудь Эрдэнэ стала частью империи Дугур-Намаевых. Только ради нее, только ради мальчиков он будет дуреть от этой боли сам, он будет предавать память Ангаахай, и он заставит всех поверить, что его жена жива. Даже если это разорвет его отношения с дочерью окончательно. Что ж, как-то раньше он жил без этих отношений и сейчас проживет.

Пересек мостик, не глядя на лебедей, и направился ко входу, но прежде, чем войти, прислушался — Эрдэнэ читает сказку малышам или рассказывает. Ее чистый голос такой певучий, такой нежный вызывает трепет в душе, вызывает желание обнять ее и прижать к груди. Как давно он этого не делал…

"— Ты когда-нибудь обнимаешь ее?

— Кого?

— Твою дочь…

— Да…наверное…не знаю. А зачем?

— Для полного счастья человека нужно обнимать восемь раз в день.

— Восемь?

Посмотрел на золотоволосую колдунью и привлек к себе за руку.

— Восемь — это ничтожно мало.

— Восемь. Но ты обними ее хотя бы один раз, и она будет счастлива…покажи ей, что ты ее любишь"

— Когда-то очень давно на свете жил очень страшный и дикий волк, он прятался в старой пещере, завешанной шкурами убитых им врагов. Волк был вожаком стаи. Сильным, смелым, отважным…но очень одиноким. И вот однажды волк увидел в лесу маленькую белую волчицу. Он выкрал ее из другой стаи и принес в свое логово…

О, малышка Эрдэнэ…он ее не просто выкрал. Он ее купил. В мерзкой и отвратительной сделке. Ты даже не представляешь, какое гадкое и безобразное изнутри существо этот твой одинокий серый волк.

— Волчица не испугалась волка, а наоборот, полюбила его, и своей добротой и чистотой заставила волка чувствовать, пробудила в нем эмоции, пробудила в нем все самое лучшее. У них появились маленькие волчата…

Хан толкнул дверь, и голосок Эрдэнэ стих. Она не читала, она держала на руках Галя и рассказывала сказку Лану, который собирал башню из цветных кубиков.

— Папаааа, — воскликнула она, подскочив на месте, сияя от радости. Он пришел их навестить, а это случалось так редко. — Папа…ты приехал. Сейчас я скажу Сюзанне, чтоб она накрыла на стол. Я как раз собиралась обедать. Ты ведь сядешь с нами? Ты ведь ничего не ел, верно?

— Здравствуй, дочка.

Посмотрел на сыновей. Ни один из них не шелохнулся, чтобы подбежать к нему и поприветствовать. Лан продолжал невозмутимо складывать замок, а Галь спрятался за Эрдэнэ и даже не подсматривал. Внутри где-то посередине груди больно кольнуло, как тонкой спицей, вошло очень глубоко и там и застряло, не принося облегчения. Его для них не существует…как будто он умер вместе с их матерью. На самом деле так и есть. Он именно так себя и чувствовал — мертвецом.

— Я пришел поговорить. Оставь братьев с Сюзанной, и пойдем выйдем…прогуляемся по саду. Мне нужно многое тебе рассказать, дочка.

Он редко так ее называл. Чаще по имени. А сейчас обратился неожиданно настолько близко. По-родственному, по — отцовски. И ему самому понравилось, как звучит это слово. Дочь.

Она удивленно приподняла брови, но ослушаться не посмела, позвала няньку и помощницу присмотреть за детьми, а сама, набросив кофту, вышла с отцом в сад. Настороженная, слегка встревоженная и даже испуганная она шла рядом, опустив голову, и Хан видел ровный пробор на ее головке и тугие косы, опускающиеся ниже поясницы. В голове вспыхнули картинки, как Лебедь заплетает эти волосы, как с любовью расчесывает их, а он наблюдает и чувствует, как обожание сводит его с ума, как наполняется все тело невероятными по своей силе эмоциями…Больше он такого не испытает. Только в воспоминаниях, только вот так вспышками случайных картинок.

— Как мальчики?

— Хорошо. Лан научился сам обуваться, он рассказывает стишки и даже пытается петь песни.

— А Галь?

— Галь…Галь пока…пока что молчит и всех сторонится. Но ты не волнуйся, так бывает. Я много читала и уверена, что просто Галь развивается в своем темпе. Он обязательно догонит Лана и даже перегонит.

Она словно убеждала сама себя. Говорила очень горячо и отрывисто и напомнила ему этим Ангаахай. Та тоже любила вот так горячо его убеждать в чем-то.

— С такой заботливой нянькой, как ты, я в этом даже не сомневаюсь. А сама…? Что с учебой?

— Все на отлично, пап. Ты можешь за меня не переживать. Я все успеваю.

— Уже думала над тем, куда пойдешь учиться дальше?

— Да…я…я обсуждала это с Верой. Я хочу стать детским психологом. Хочу работать с особенными детьми… а еще хочу преподавать танцы таким, как я.

Сколько в ней света и добра, из колючего, совершенно невыносимого ребенка выросла его гордость, его отрада, его красивая и умная девочка. Благодаря Ангаахай…это она вывела Эрдэнэ из темноты на свет. Это она вытаскивала из глубины ее души все самое лучшее.

— Я думал, тебя заинтересуют прииски…Наша жизнь — это добыча золота. Я решил, что настало время познакомить тебя с тем, чем мы занимаемся вместе с твоим дедом. Чем живет наша империя, и что унаследуешь именно ты, когда станешь старше.

— Я понимаю…но мне это не интересно. Для этого у тебя есть Лан и Галь. О чем ты хотел поговорить, папа?

— Идем… я хочу тебе кое-что показать.

Он повел ее за собой обратно в дом, в комнату, где был приготовлен проектор и готов к включению. Когда он включил аппарат, и на экране появились первые кадры, он начал сам говорить и рассказывать Эрдэнэ о приисках. О каждой из шахт, о том, сколько они приносят золота. Как называется и сколько работников на ней работает. Какой процент они получают с продажи, где из их золота делают украшения.

— Пап…прости, но мне это не интересно.

Улыбнулась и мягко положила руку на его запястье.

— Самое последнее, что волнует меня, золото и деньги.

И этот ее ответ почему-то пробудил в нем вспышку адского гнева. Он выключил проектор и обернулся к дочери.

— Неужели это последнее, что тебя волнует. Разве? А как, ты думаешь, ты живешь в этом доме? Откуда все берется? Твои вещи, вкусная еда, прислуга? М? Твои протезы, которые стоят миллионы, твои тренировки, твои врачи и реабилитологи, курсы по вождению, машина, о которой ты мечтаешь и которая будет сделана под заказ для тебя. Это что все манна небесная?

Ты думаешь, это свалится с неба?

— Не кричи…

Тихо одернула его, но он разозлился еще больше, потому что совсем не этих ответов ожидал от нее.

— Я не кричу, а констатирую факты. Я просто хочу, чтобы ты поняла, что если мы потеряем прииски, то всего этого у тебя не будет, и не надо мне говорить, что материальные блага волнуют тебя меньше всего.

— Почему ты должен все потерять?

Эрдэнэ пожала плечами.

— Потому что мир бизнеса жесток, детка. Потому что в каждом океане есть большая акула и та, что еще больше. И одна всегда может сожрать другую.

— Тебя кто-то хочет сожрать, папа?

Умная девочка, догадалась, к чему он клонит.

— И такое может быть. Всегда в этой жизни есть кто-то сильнее.

— И что это значит…

— Это значит, что мне нужно крепнуть и не дать себя сожрать, а для того, чтобы крепнуть, мне нужны новые связи и новые партнеры, а для партнеров важно мое благосостояние…семейное положение, стабильность.

Эрдэнэ подняла на него взгляд и стиснула челюсти.

— Ты…ты хочешь жениться? Вот для чего тот разговор о приисках, империи, да? Ты просто начал издалека?

Выдохнул и отвернулся, отошел к окну и раздвинул шторы, впуская солнечный свет.

— Завтра в этот дом приедет женщина.

— Какая женщина?

— Моя жена.

— Значит, ты уже женился?

Ее голос дрогнул, и Хан ощутил, как у него самого перехватило горло от боли. Он не думал, что скажет это когда-нибудь снова…особенно скажет это Эрдэнэ.

— Будем считать, что это так.

Воцарилась тишина, и он слышал, кажется, и собственное сердцебиение, и сердцебиение дочери.

— Так вот запомни, папа…Мне плевать на твою империю. Мне плевать на твое золото и на материальные блага. Я никогда не приму ни одну женщину вместо Веры. Никто и никогда для меня не будет существовать в этом доме, кроме нее.

— Я не спрашивал твоего мнения. Я поставил тебя в известность.

А у самого руки сжались в кулаки.

— Прошло всего два года…я думала, ты страдаешь, я думала, никто и никогда не сможет заменить ее для тебя.

— Жизнь продолжается, — ответил глухо и мрачно, — я должен думать о будущем. Никто не забывал… ЕЕ. Она живет у меня под кожей, в венах и в моем сердце. Но я обязан …

— ХВАТИТ! Ты не обязан. В этом мире много вдовцов не женятся второй раз, а соблюдают траур, и ты мог бы. Ради нас, ради нее. Мог бы не приводить в этот дом другую. Живи с ней в другом месте… Я не хочу здесь никого видеть!

— Я не пришел спросить твоего мнения. Я пришел поставить тебя в известность, что с завтрашнего дня в этом доме появится ваша мачеха.

— Конечно…как всегда подумал только о себе, только о своих чувствах. Только о том, что нужно твоей проклятой империи. Так вот запомни, папа, никто и никогда не займет место Веры в этом доме. Я не позволю. И…еще…я никогда не подпущу ее и близко к моим братьям. Она скорее здесь сдохнет, чем сможет стать нам матерью!

*****

— Опасайся в этом доме больше всего девчонку. Она имеет над ним власть. Маленькая и хитрая дрянь, которая пользуется своим положением и инвалидностью.

— Какой инвалидностью?

Цэцэг помогла мне одеться и теперь заплетала мои волосы в две косы "колосок". Ее пальцы были быстрыми и очень ловкими. Мы очень часто общались, и женщина была добра ко мне. Она заботилась о том, чтобы я вовремя поела, выбирала для меня наряды, ухаживала за моим телом.

А по вечерам делала массаж головы и рассказывала мне о семье Хана. О своем отце, о сестрах. Но мне постоянно казалось, что сквозь доброту пробивается яд. Он словно растворяется в ее голосе, опутывает ее образ, остается следами от ее рук на моей коже. Наверное, я ужасно несправедлива к Цэцэг. Она старается ради меня и так искренне хочет мне помочь.

— Его дочь родилась безногой…генетика у Хана паршивая, ведь его мать соблазнила своего родного брата и зачала от него ребенка. Чтобы скрыть позор, ее выдали замуж за достойного человека, но вместо того, чтобы быть покорной мужу, она была своенравной, дерзкой, хамила ему и…конечно, он не выдерживал.

— Что с ней случилось?

— Она умерла. С ней произошел несчастный случай. Она упала с лестницы и скончалась от полученных травм. Но успела обвинить во всем своего несчастного мужа…Хан казнил его с особой жестокостью. Их обоих. И отчима, и отца.

Затянула косу посильнее, так, что мои глаза приподнялись к вискам и стали миндалевидными. В эту секунду мне показалось в зеркале мое же лицо, а за спиной совсем другая женщина. Она точно так же укладывала мои волосы. И что-то тихо говорила. Я очень старалась ее услышать, но ее голос доносился, как сквозь вату…обрывками фраз.

"— Я хочу быть надолго. Научи меня быть надолго. Ты знаешь его лучше меня. И я хочу его знать. Хочу быть настоящей женой.

И на ее лице появилась улыбка. Не сразу, сначала заиграла в уголках глаз, потом на губах, пока они не растянулись, преображая внешность всегда угрюмой женщины. Она провела руками по моим волосам, расправила мои плечи.

— Сначала узнай себя.

— Себя?

— Узнай свое тело, не бойся его, познакомься с ним и полюби его, научись доставлять себе удовольствие. Женщина соблазнительна, когда знает себе цену, когда знает, что такое наслаждение. И хочет получать его снова и снова…

Краска прилила к моим щекам. Я не сразу поняла, что она имеет в виду.

— Как это?

— Изучи свою плоть. Испытай оргазм. Сначала сама с собой. Ты когда-нибудь трогала себя в ванной?

Отшатнулась от нее, как от прокаженной. Со мной никто и никогда не говорил на такие темы, особенно так откровенно. Прямо в глаза.

— И… при чем здесь это? — промямлила едва слышно, трогая покрасневшие щеки.

— Пока ты задаешь мне этот вопрос, ты точно ненадолго.

— Почему?

— Потому что ты не любишь себя, стыдишься и не знаешь".

Снова капнула кровь мне на руку, и я прижала к переносице салфетку, которую протянула мне Цэцэг.

— Ты меня вообще слушаешь? Ты должна ее заменить. Стать важнее, чем она, занять полностью ее место. Только так ты обретешь силу и свободу. Власть над ним… И еще что-то надо делать с этими кровотечениями. Врач пропишет тебе новые лекарства. Кажется, старые имеют побочные эффекты.

— Я его боюсь…Хана.

— А кто не боится. Разве что мой отец, и то иногда содрогается от понимания, насколько его внук чудовище. В Хане нет благодарности. Мы все вырастили его. Я держала на руках и нянчилась с ним после смерти его матери…но он этого не помнит. Коротка память Хозяина.

Цэцэг наклонилась ко мне и потрогала мою переносицу.

— Кровотечение прекратилось. А теперь хватит отдыхать, пора начинать действовать. Запомни, что прежде всего ты женщина, а он мужчина.

— Он не мужчина. Он — монстр!

Сказала я и вспомнила, как он ударил меня по лицу, как с ненавистью и звериной злобой смотрел на меня.

— Монстр, жуткий зверь. Кроме дикого страха… я больше ничего не испытываю к нему.

— Спрячь свой страх. Да, он — твой хозяин, но прежде всего это мужик. У него есть глаза, есть обоняние, есть член. Он видит тебя глазами и адски хочет, потому что ты на нее похожа. Воспользуйся этим. Твоя власть станет безграничной, когда ты займешь ее место.

— Займу ее место? Вы бы видели, как он смотрит на ее статую, как думает о ней, как бредит ею. А меня…меня он ненавидит. Мне никогда не занять ее место.

Цэцэг хитро рассмеялась.

— Ты недооцениваешь свои силы. Это пока…подожди, и он начнет бредить только тобой. Удовлетвори его похоть, заставь его корчиться от удовольствия. Я научу тебя как…расскажу, что нужно делать…Слушай Цэцэг. Она умеет пророчить. Цэцэг умеет колдовать. Он будет принадлежать тебе, вот увидишь. И когда-нибудь он рядом с тобой расслабится настолько, что мы сможем начать его ломать. И запомни…пока он тебя хочет, ты в безопасности. Никто не посмеет тебя тронуть.

Нечто подобное я слышала. Точно уже слышала. Я напряглась…но в видении была не Цэцэг, а другая женщина, но она говорила мне нечто очень похожее. Как будто дежавю.

— Как мне вести себя с ними?

— Втирайся в доверие, будь покорной и ласковой, будь смиренной и скромной. Так ведут себя наши женщины. Но никому не доверяй сама…твой друг — это я. Никому другому в этом доме ты не нужна.

Она закончила укладывать мои волосы и развернула меня к себе за плечи.

— У тебя нет иного пути — только стать ею. И ты станешь. Я тебе обещаю. Ты должна его соблазнить и ухватить за яйца.

Пока мы говорили, ей кто-то написал на сотовый, и она тут же изменилась в лице, отошла в сторону, быстро что-то ответила и посмотрела на меня, потом написала еще.

— Мне надо ненадолго выйти, я скоро вернусь, и мы будем готовы к отъезду.

Какое-то внутреннее чувство подсказывало ее остерегаться. Я не доверяла ей, как бы она не была добра ко мне. Как бы не ухаживала за мной и не льстила мне. Цэцэг напоминала мне змею. На вид не ядовитую, а на самом деле смертоносную. Ведь Хан ее племянник, а казалось, что он ей враг. Каждый раз, когда она о нем говорила, ее глаза вспыхивали ненавистью и злобой.

Дверь резко распахнулась, и я быстро обернулась. Хан стоял на пороге. Он, как всегда, замер на доли секунд, вскинув брови в удивленном восхищении. Но оно длилось слишком мало и тут же исчезло, подернувшись дымкой разочарования.

— Почему так долго?

В комнате стало вдруг не просто тесно, а показалось, что из нее выкачали весь воздух, и она превратилась в жалкую каморку. Рост Хана настолько исполинский, что кажется, он упирается головой в потолок.

— Цэцэг заплела мои волосы.

Посмотрел на косы, потом подошел и взял одну из них в ладонь, словно взвесил, поднес к лицу и принюхался.

— Мне нравится.

— Я рада, что вам…нравится.

— Мне плевать, рада ты или нет. Самое последнее, что меня волнует… — и наклонился ко мне — это то, что ты чувствуешь, Алтан Сармаг*1…Алтан.

Но тон был не злым, он заворожено трогал мои волосы, мял их в ладони и повторял очень тихо.

— Сармаг…алтан сармаг…

Потом бросил на меня пронзительный до мурашек взгляд и вышел из комнаты. Вернулась Цэцэг и удовлетворенно осмотрела меня с ног до головы.

— Вылетел отсюда как ошпаренный. Шептал твое новое имя…Ты теперь Алтан. Ты же знаешь, что это значит? Золотая….Это случилось даже быстрее, чем я думала.

— Он все равно рано или поздно убьет меня.

Цэцэг усмехнулась.

— Не убьет. Скорее, отрубит себе руки, чем тронет тебя. Особенно сейчас. Думаешь, он с тобой безжалостен? Что ты…ты не знаешь, каким он может быть на самом деле. Все идет по плану…

Скорее сама себе, чем мне.

— Поедешь с ним в машине, а я вторым автомобилем вместе с твоими вещами. Ублюдок…все еще показывает мне свое место. Ничего, рано или поздно я вернусь в этот дом с триумфом.

***

Мы сидели на заднем сиденье автомобиля, и рядом с ним мне казалось, что я ничтожная маленькая букашка, и меня можно размазать по стенке. Я ужасно нервничала и не могла найти себе место.

— Почему ты вертишься? Сядь спокойно. Можно подумать, я везу тебя на казнь.

— Мне страшно…

— Тебе надо было бояться, когда ты пялилась на меня на ринге…А теперь слишком поздно.

— Я не пялилась. Я вообще не должна была там быть. Это сестра…

— Она тебе не сестра!

Рыкнул и, схватив меня за плечо, развернул к себе.

— Запомни, эти люди продали тебя…не свою родную дочь, не свои земли, не свое золото, а тебя.

— У них не было выбора…

— Выбор есть всегда, Алтан…

— Я не Алтан.

— Пора сменить твое ужасное имя, оно меня раздражает. Будешь Алтан…

— Ты ведь назвал меня иначе…как ее. Ангаахай.

Схватил меня за подбородок и притянул к себе.

— Для других — да, а для меня — нет…

Сейчас его лицо было так близко от моего. Это были доли секунды, когда у меня перехватило дыхание. Он вдруг показался мне красивым…как будто раньше я его никогда не видела. Очень темная кожа, темнее бронзы. Черты лица резкие, неправильные, асимметричные, но в то же время именно этим и привлекательные. Очень широкие скулы и узкие глаза делают его экзотически ярким. Черные зрачки сверкают влажным блеском. Я опустила взгляд на его губы и судорожно сглотнула слюну. Вблизи они казались очень мягкими, почти нежными и невероятно полными, буквально напухшими под тонкой ярко-красной оболочкой. Верхняя губа чуть великоватей нижней, выпирает вперед и четко очерчена. Они очень красивые, его губы. Необычайно чувственные и манящие. Такие губы созданы целовать. Черные глаза стали еще чернее, и я напряглась от этой близости, отгоняя морок. Кем я восторгаюсь? Чудовищем? Зверем в человеческом обличии? Человеком, который не щадит никого в угоду своей распущенной натуре?

— Золотая кто…? — тихо спросила я.

— Золотая ложь.

Так же тихо ответил он, сжимая челюсти и стискивая мои косы пятерней на затылке, заставляя сильно запрокинуть голову и смотреть на него снизу вверх. Эти божественные губы так близко к моим, и я вдруг понимаю, что вся замерла и трепещу от ожидания…ожидания того, как эти губы коснутся моих губ, вопьются в них, вонзятся с яростной силой, сминая их своей властной чувственностью. Кажется, я сошла с ума.

***

*1 Золотой мираж…Золотая галлюцинация… (перевод с монгольского)