ЭПИЛОГ

А утром, принимая душ, долго смотрела на едва затянувшиеся раны от шипов… Это все, что осталось у меня от цветка. Наверное, вот так остаются шрамы от всего, что мы любим, когда оно нас покидает. Шрамы и есть воспоминания о любви.

"Позови меня…" Ульяна Соболева

Я снова шла за ним…в предутреннем тумане, в кромешной тишине. Босая, по росе. Шла босиком через лабиринт несколько часов. Не запомнила дорогу в прошлый раз, а в главные ворота если войду, кто знает, что меня ждет. Если враг внутри дома, если тот, кто "помог" мне бежать, здесь, то меня убьют, едва увидят… тем более если Хан отдал такой приказ. А он мог. Я даже в этом не сомневалась.

Я должна увидеть его самого. Прийти к нему. Посмотреть в глаза… и попытаться. Ведь я успела за это время понять его характер, успела узнать. Если приду сама, он может пощадить или сам же казнит на месте.

Он стоял на коленях у статуи, склонив голову, опираясь лбом о холодный мрамор. Я видела его фигуру издалека. Скрюченную, склоненную перед женщиной, протянувшей вперед тонкие руки. Эрдэнэ рассказывала мне, что в лабиринте есть памятник матери Хана, и что никто не имеет права к нему подходить или прикасаться.

Я делала каждый шаг уставшими босыми ногами и думала о том, что я иду навстречу самой смерти. Вот она — мрачная, черная сгорбилась и дрожит у монумента. Пока вдруг не обернулся ко мне, и я замерла. Вначале все тело сковал ужас. Сейчас закричит и отдаст приказ схватить меня. Но он медленно поднялся с колен. Такой бледный, осунувшийся, похудевший, с растрепанными волосами и небрежно заправленной в черные штаны мятой рубашкой. И мне вдруг стало больно за него. Такой одинокий, такой чужой для всех. Смотрит на меня, и я ощущаю, как его накрывает волной боли, вижу, как дрожит его большое и сильное тело, как блестят глаза. И понимаю, что соскучилась… и мне все равно, что теперь будет. Пусть убьет меня сам. Мне больше некуда идти. У меня никого нет, кроме него. Сделал шаг ко мне, затем еще один и еще, и я побежала навстречу, а когда он жадно сдавил меня обеими руками и зарылся лицом в мои волосы, внутри все заныло, застонало, ожило. Я чувствовала, как он трясется, слышала, как стучат в лихорадке его зубы и как бешено колотится в груди его сердце.

Встретилась взглядом с черными глазами, наполненными всей адской тоской вселенной и чернотой самой мрачной бездны, и сказала то, что ощутила именно в этот момент…

— Я люблю тебя. Мне с тобой хорошо.

***

И все тело пронизало болью…потому что вдруг поняла, что, и правда, стою в лабиринте из кустарников и цветов, стою и вижу, как он валяется в ногах точно такого же памятника, как в "лебединой усадьбе". Высокой статуи, так похожей на меня саму, а рядом с ней женщина с раскинутым в стороны руками.

Валяется и содрогаясь всем телом плачет. Он рыдает, и мне слышны эти рыдания, я сама начинаю от них дрожать. Такой огромный, сильный и в то же время полностью сломленный, и я ломаюсь и крошусь вместе с ним, меня саму скручивает от его боли и хочется кричать. Но я онемела, по моим губам течет моя же кровь из носа, она капает с подбородка, а по щекам катятся слезы.

— Прости…прости меня…сегодня я любил ее…как тебя. Я…делал ей хорошо. Прости. Девочка…прости.

В его руках хлыст, и он сжимает его рукоятку с такой силой, что мне видно, как побелели костяшки пальцев. Затем приподнимает хлыст и со всей силы бьет себя по спине, так, что вздулся огромный рубец.

— Но я… я не дам себе забыть боль. Я… я напомню. Вот так. Каждая рана в память о тебе…каждая.

Замахнулся снова, и я не выдержала, бросилась к нему, в грязь, на колени, перехватывая его руку.

— Не надо…прошу тебя, не надо. Я… я стану для тебя ею, кем хочешь, я люблю тебя, мне с тобой хорошо.

Замер, глядя на меня остекленевшими глазами, рассматривая мое лицо, и вдруг силой, пятерней обхватил его и со всей дури толкнул меня назад.

— ТЫ — НЕ ОНА! ТЫ…бл*дь, никогда не станешь ею! И я…никогда, слышишь, никогда не смогу тебя полюбить. Тебя…нет. Это я тебя придумал.

Рыдая, стоя на коленях, смотрю ему в лицо и…вижу на нем боль, ярость и разочарование. Мною. Тем, что я…не она.

— Позволь мне…, - протянула к нему руки, но в воздухе свистнул хлыст, и я закрыла руками лицо.

— Изуродовать, чтобы больше не была похожа! — взревел он, а я ощутила, как вздулся рубец на коже запястья.

— Хан! Хааан!

Кричал кто-то и бежал по лабиринту, размахивая руками.

Монгол опустил хлыст и развернулся ко мне спиной, а я, тяжело всхлипывая и задыхаясь от ужаса и рыданий, смотрю на его окровавленную спину, снова чувствуя, как внутри разливается боль. Не физическая…нет. Мне больно вздохнуть, кажется, что внутри меня сломаны крылья.

— Хааан! Эрдэнэ пропала!

— Чтоооо?! — дикий рев, заглушивший даже биение моего сердца.

— Ее нигде нет. Весь дом обыскали!