Глава 12

— Ну, с уборкой спальни для Степана мы до ночи провозимся, без магии-то, — рассуждала Варя, подливая мне горячего, пахнущего травами чая. Огонь в печи уютно потрескивал, облизывая рыжими языками почерневшие своды очага, и отгонял мрачные тени по углам кухни. В этом тёплом круге света казалось, что мир за стенами перестал существовать. — Так что, Стёпа, спать тебе сегодня на конюшне. Уж прости, не барин.

Степан покладисто кивнул, довольно поглаживая живот после Вариной стряпни. В его глазах читалась сытая, ленивая благодарность.

— Дело говоришь, Варвара. Мне не привыкать. В конюшне сеновал сухой я проверил, пока Гнедого распрягал. Крыша там не течёт, да и коню спокойнее будет. За ним пригляд нужен, места здесь дикие, мало ли какой зверь забредёт. Тулуп у меня есть, овчинный, не замёрзну.

Он усмехнулся, подмигнув Варваре, и я подумала, что ради неё он бы и в лесу под волчьим воем заночевал, лишь бы она улыбнулась. Варя слегка покраснела, пряча улыбку, и поспешно отвернулась к печи, делая вид, что поправляет кочергу.

— Вот и славно, что понимаешь... — начала она.

Договорить она не успела.

БАБАХ!

Звук был такой силы, словно рухнул потолок. Тяжёлая чугунная сковорода, верная Варина помощница, мирно висевшая на крюке над плитой, сорвалась и с грохотом упала на каменный пол. Звон разнёсся по кухне, отражаясь от стен, как колокольный набат. Мы все подскочили на месте, сердца заколотились где-то в горле.

— Мать честная! — выдохнула Варвара, прижав руку к груди. Лицо её побелело. — Крюк, видать, проржавел...

Она наклонилась, чтобы поднять сковороду, но в этот момент произошло нечто ещё более странное.

Солонка, стоявшая на столе, где Варя недавно месила тесто, вдруг качнулась. Сама по себе. Никто её не касался, стол стоял ровно. Но глиняный сосуд опрокинулся, и белые кристаллы рассы́пались по тёмной деревянной столешнице. Они легли не бесформенной кучей, а странными, ломаными линиями, образуя узор, пугающе похожий на руну. Рун я не знала и не могла определить, что она нам говорит.

Мы замерли. В кухне повисла звенящая, вязкая тишина. Даже огонь в печи, казалось, притих, спрятав свои языки.

— Это... это просто совпадение, — неуверенно произнёс Степан, но голос его дрогнул, выдавая страх.

Я смотрела на рассыпанную соль, чувствуя, как холодок ползёт по спине. Мешочек с семенами на груди впервые за всё время стал ледяным. Он кричал об опасности.

— Нет, — медленно сказала я, поднимаясь из-за стола. Ноги были ватными, но я заставила себя выпрямиться. — Дом говорит с нами. И ему очень не нравится наш план.

— Барышня, да что дом-то понимает... — начала было Варвара, пытаясь вернуть привычную рациональность, но осеклась.

Я подняла сковороду. Она была целой, даже вмятины не было, хотя упала с приличной высоты на камень. Я перевернула её и ахнула. На закопчённой ручке проступили еле заметные, словно выжженные изнутри символы. Те же самые, что мы видели в башне.

Дом говорил со мной. Грубо, резко, но доходчиво, как строгий наставник бьёт линейкой по рукам нерадивого ученика.

— Нет, — повторила я, и мой голос прозвучал неожиданно громко и властно, эхом отразившись от сводов.

Степан и Варя вздрогнули, повернулись ко мне с надеждой и испугом.

— Что “нет”, барышня? — спросил Степан.

— Ты не пойдёшь в конюшню, — отрезала я. — Никакой конюшни сегодня. Это было последнее предупреждение. Дом не хочет, чтобы мы разделялись. Особенно в первую ночь.

— Да бросьте, барышня, — попытался улыбнуться Степан, хотя улыбка вышла кривой и жалкой. — Ну упала сковородка, ну руки у Варьки устали с дороги, задела солонку нечаянно. Бывает. Чего мне в доме-то делать? Тут пылища, дышать нечем, а на сеновале воздух свежий...

— Я сказала нет! — Я подошла к столу и ударила ладонью по столешнице, прямо рядом с рассыпанной солью. — Мы не знаем, что бродит в темноте. Генерал Дорохов не шутил, когда предупреждал: после полуночи из дома ни ногой. Ты видел, что было в лесу с туманниками? А здесь земля древнее и злее. Конюшня не дом. Мы не знаем, стоит ли защита от нечисти на самом особняке, но здесь мы хотя бы вместе. А там ты будешь один. И если что-то придёт за тобой, мы даже крика не услышим.

Мои слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Степан побледнел, представив эту картину.

Я перевела дыхание и посмотрела на Варвару:

— План меняется. Степан, ты берёшь перину и идёшь спать в комнату Вари. Она уже чистая, я прибрала магией.

— А я? — пискнула Варя, заливаясь краской до корней волос. — А как же... это же неприлично... Что люди скажут?

— А ты спишь со мной, — закончила я, нетерпящим возражений тоном. — В моей комнате кровать широкая, поместимся. А приличия, Варя, остались в столице. Здесь другие законы. Законы выживания. Мёртвым репутация ни к чему.

Степан открыл было рот, чтобы возразить. Мужская гордость требовала не прятаться за юбками, но посмотрел мне в глаза и осёкся. Видимо, что-то в моём лице убедило его лучше любых слов.

— Как скажете, барышня, — буркнул он серьёзно, опуская голову. — Бережёного Бог бережёт.

— Вот и славно, — кивнула я, чувствуя облегчение. — Варя, собери соль. Всю, до последней крупинки. В тряпочку и мне отдай. Нельзя добру пропадать, да и для защиты сгодится лучше, чем молитва. И сковороду свою бери.

— Сковороду-то зачем в спальню? — удивилась Варя, ползая по полу и сметая соль в ладонь.

— Затем, что это, как выяснилось, лучшее оружие против нечисти, — мрачно усмехнулась я. — Пусть будет под рукой. Спится спокойнее, когда есть чем огреть ночного гостя.

Мы поднялись на второй этаж. Коридор тонул в густых, чернильных тенях. Свет наших свечей выхватывал из темноты очертания дверей, которые теперь казались не просто проёмами, а закрытыми ртами спящих чудовищ, готовых распахнуться в любой момент.

У двери в комнату Вари я остановилась. Степан зашёл внутрь, неловко переминаясь с ноги на ногу. Я зашла следом. Достала тряпочку с солью и щедро, не жалея, насыпала тонкую белую линию вдоль подоконника.

— Степан, слушай внимательно, — сказала я, повернувшись к нему и глядя прямо в глаза. — Запрись изнутри на засов. И не выходи до рассвета. Что бы ты ни услышал. Кто бы тебя ни звал. Даже если услышишь мой голос или Вари. Понял?

— Понял, барышня, — кивнул он судорожно сглотнув. — А если... ну... по малой нужде приспичит?

Он попытался шутливо подмигнуть, разрядить обстановку, но в глазах его плясал первобытный страх.

— В ведро в углу, — жёстко ответила я не улыбнувшись. — Или в камин. Или терпи до разрыва пузыря. Но за порог ни ногой. Жизнь дороже чистых штанов.

Степан сглотнул, шутка застряла у него в горле.

— Понял. Спокойной ночи, барышня, Варя.

Он поспешно закрыл дверь. Мы услышали, как тяжело, с металлическим лязгом заскрежетал засов. Я высыпала ещё немного соли вдоль порога снаружи. Как правильно заметил Стёпа: “бережёного Бог бережёт”.

— Пошли, — шепнула я Варе, беря её за холодную руку.

В моей комнате было тихо и чисто, но даже здесь воздух казался тяжёлым. Мы заперлись, подпёрли дверь тяжёлой дубовой тумбой для надёжности. Варя положила сковороду на тумбочку у изголовья. Я высыпала остатки соли тонкой непрерывной линией вдоль порога и единственного окна.

— Барышня, — прошептала Варя, задувая свечу и торопливо забираясь под одеяло с головой. — А вы правда думаете, что там, в конюшне... что-то плохое?

Я лежала в темноте, глядя в невидимый потолок. Снаружи ветер или не ветер, скрёбся в ставни, словно просясь внутрь.

— Не знаю, Варя, — ответила я честно. — Но проверять не хочу. Спи. Завтра будет много работы.

Дом затих. Долго ворочалась, прислушиваясь к скрипам и вздохам старых балок, но усталость взяла своё. Задремала под скрежет ставней и далёкое, жуткое уханье совы.

Сон был тяжёлым, беспокойным. Мне снилось, что я бегу по коридорам, а они удлиняются, и двери хлопают, как пасти...

Проснулась рывком, от ощущения чьего-то взгляда. В комнате было темно, но лунный луч пробился сквозь щель в ставнях и упал на спинку кровати.

Прямо на меня смотрели два ярко-зелёных, светящихся в темноте глаза.