Глава 14

Утро встретило нас плотным туманом за окном, который прижимался к стёклам, словно любопытный, пушистый зверь, пытаясь разглядеть новых жильцов. Но в комнате было спокойно. Сковорода мирно стояла на тумбочке, как верный часовой, соль на пороге осталась нетронутой.

Я проснулась с первыми петухами. Хотя откуда в заброшенном поместье петухи? Долго лежала, глядя на трещинки в потолке и обдумывая ночной разговор. Варвара рядом сладко спала, заняв бо́льшую часть кровати. Она причмокивала во сне, и лицо у неё было совершенно безмятежное.

Разбудила Варю, когда солнце едва пробилось сквозь молочную пелену, окрашивая комнату в жемчужно-серые тона.

— Вставай, соня. У нас много дел.

— Ох, барышня... — Варя сладко потянулась, протирая заспанные глаза кулаками, как ребёнок. — Снилось мне, будто кот по комнате ходит. Огромный такой, серый, пушистый, и бормочет что-то под нос.

— Не кот это был, — улыбнулась я, заплетая косу перед зеркалом. В отражении на меня смотрела не изнеженная барышня, а решительная молодая женщина с тёмными кругами под глазами. — А хозяин здешний. Домовой Тихон.

Варя ахнула, села рывком и прикрыла рот ладонью, глаза её округлились:

— Домовой? Прямо здесь? А я дрыхла без задних ног! Невежливо-то как... Надо было хоть поздороваться!

Когда мы открыли дверь в комнату Степана, он уже не спал. Сидел на краю кровати, бледный до синевы, с топором в руках.

— Живой? — спросила я входя.

— Живой, — выдохнул он, и плечи его опустились. — Но барышня... там ночью такое было. Кто-то в дверь скрёбся. Когтями, как по железу. И голоса... звали меня. “Стёпушка, выйди, мы замёрзли, пусти погреться”. Ласковые такие, родные. Жуть. Я уж думал, с ума сойду, хотел открыть, но ваш приказ помнил.

— Молодец, — похвалила я, чувствуя холод в животе. — Это мертвяки с кладбища шалили.

— Значит, здесь ещё и мертвяки по ночам ходят? — уточнил Степан, и его бледность стала почти меловой. — И я мог...

— Мог, — жёстко подтвердила я. — Потому и упала сковорода. Дом предупреждал. Если бы ты был в конюшне...

— Господи, спаси и сохрани, — перекрестилась Варвара, мелко дрожа. — Как там наш Гнедой?

— Домовой сказал, они раз в месяц приходят, — «успокоила» я парня. — Так что у нас есть время подготовиться к следующему визиту.

Мы спустились на кухню. Пока Варвара суетилась у печи, раздувая огонь и жаря яичницу из последних яиц, припасённых с дороги, и разогревая вчерашние лепёшки. Степан отправился на конюшню, проверить нашу единственную лошадь.

Вернулся повеселевший: — Я вчера крепко запер конюшню, жив наш Гнедой.

Облегчённо вздохнув, Варя пригласила нас за стол. За завтраком я подробно пересказала ночной разговор. Про слабую, истончившуюся защиту дома, про Тихона, про героически погибшего дворового Феофана, про старую защиту и план обмена с Лукерьей.

Степан слушал, округлив глаза и забыв жевать. Варвара кивала, помешивая варево, словно всё это было само собой разумеющимся, как смена сезонов.

— Значит, у нас есть союзник, — задумчиво произнёс Степан, отламывая кусок лепёшки и макая его в яичницу. — Это хорошо. А то я уж думал, мы тут одни против всего мира и той твари, что за окном выла.

— Не одни. Но защита держится на честном слове, — я достала из кармана весточный камень. Он был гладким и тёплым. — Сегодня я свяжусь с генералом Дороховым. А пока займёмся границами. Это важнее. Тихон сказал, нужно обойти периметр и закрыть прорехи солью. И найти межевой камень — главный узел защиты.

— Я с вами, барышня, — Степан решительно поднялся. — Одной вам нельзя. Там, может, не только мертвяки, но и звери. Топор возьму, верёвку. Что ещё?

— Соль, — добавила я. — Всю, что есть. И железные гвозди, если найдёшь.

— А я? — спросила Варя, накладывая кашу в миски.

— А ты, Варя, останешься здесь. Тихон сказал, ему сил набраться надо. Поставь ему угощение — самое вкусное, что есть. Молока, хлеба с мёдом, каши с маслом. И поговори с ним, если покажется. Скажи, что мы его уважаем. Дом должен чувствовать заботу.

— Сделаю, — кивнула Варя серьёзно. — Уж накормить-то я сумею.

Не дожидаясь, пока мы уйдём, Варвара подошла к печи, отломила горбушку от свежего, тёплого хлеба, положила на блюдце. Добавила щедрую ложку янтарного мёда, щепотку соли.

— Дедушка Тихон! — позвала она вполголоса, с уважением, ставя блюдце в тёмный угол за печкой. — Прими угощение от новых жильцов. Спасибо, что дом берег! Не обессудь, что небогато, зато от чистого сердца.

Ничего не произошло, никто не вышел из тени, но воздух в кухне мгновенно потеплел, стал уютнее, словно кто-то невидимый улыбнулся. И блюдце как-то сразу стало выглядеть пустым, хотя еда физически оставалась на месте. Подношение было принято.

— И ещё, — добавила я, глядя на Степана. — Боюсь, тебе придётся ещё какое-то время пожить в Вариной комнате. Твоя пока непригодна, а сил на магическую уборку у меня нет. Всё на защиту уйдёт.

— Да я не против, — буркнул Степан, заливаясь краской до ушей. — Лишь бы крыша над головой. Хоть в чулане, лишь бы не с теми, кто за дверью скребётся. А в Вариной комнате даже уютно... пахнет вкусно. Тестом и травами.

Варя фыркнула, скрывая смущение, и с нарочитым грохотом поставила чугунок в печь, повернувшись к нам спиной.

Я улыбнулась, глядя на их неловкость:

— Мы тут все вместе, как семья. И приличия столичные оставим для столицы вместе с корсетами. Главное — выжить и дом восстановить.

Мы вышли во двор. Туман почти рассеялся, но роса лежала на жёсткой траве тяжёлым серебром, моча подол платья. Поместье при дневном свете выглядело не так устрашающе. Просто очень старым, усталым и заброшенным. Каменная ограда местами повалилась, зияя прорехами, словно выбитыми зубами, местами покосилась, но основа была крепкая, сложенная на века.

Я взяла с собой мешочек с солью и мамин гримуар, спрятав его за пазуху, ближе к сердцу. Степан вооружился топором и мотком верёвки.

— С чего начнём? — спросил Степан, оглядывая заросший бурьяном двор. — Периметр большой. Версты три, не меньше. Забор местами повален, я вчера заметил звериные тропы.

Я достала мешочек с семенами. Они мгновенно потеплели, запульсировали в такт моему дыханию, указывая направление.

— Сначала найдём межевой камень. Он должен быть где-то у главных ворот, на севере. Большой, с рунами. Его нужно обновить первым — он держит основу защиты. И пойдём по солнцу, — решила я. — Так, в книге сказано. Посолонь — к жизни, противосолонь — к смерти.

Мы пошли вдоль полуразрушенной ограды. Степан нёс охапку сухого хвороста, моток верёвки, и ржавые железные гвозди, которые нашлись в кладовой. А я драгоценную соль.

Межевой камень обнаружился под густыми, колючими зарослями ежевики, которая цеплялась за одежду. Огромный валун, в человеческий рост, весь покрытый серым мхом и лишайником. Но руны на нём ещё просматривались — глубокие, древние борозды.

— Вот это махина! — присвистнул Степан. — И что с ним делать?

— Очистить сначала, — я опустилась на колени прямо в сырую траву, не жалея платья, и начала сдирать мох руками. Пальцы саднило от холода и жёсткого камня. — Потом солью руны обновить. И кровью.

— Кровью? — Степан попятился, испуганно глядя на меня. — Барышня, может, моей? Негоже вам...

— Не бойся, капли хватит. Я хозяйка по крови, моя кровь — ключ к защите. Чужая не подойдёт.

Мы работали молча, тяжело дыша. Степан рубил ежевику топором, я счищала грязь. Когда руны проступили чётко, я надрезала палец булавкой. Алая капля упала на серый камень и впиталась мгновенно, как вода в песок. Я провела окровавленным пальцем по каждому символу, а потом посыпа́ла солью.

Камень вздрогнул. Глухо загудел, как потревоженный колокол. По рунам пробежал слабый, едва заметный голубоватый свет. И я почувствовала: что-то изменилось. Воздух стал чище, прозрачнее, а тяжесть, давившая на плечи с момента приезда, немного ослабла.

— Смотрите, барышня! — Степан указал на ограду.

Там, где были проломы в стене, воздух задрожал. Появилось слабое марево, похожее на дрожание воздуха над раскалённой дорогой. Временная защита, но защита.

— Работает, — выдохнула я, вытирая пот со лба. — Теперь нужно пройти по всему периметру, закрыть физические бреши. Защита удержится, только если мы дадим ей материальную опору.

Мы пошли дальше. В каждый пролом Степан укладывал ветки крест-накрест, создавая заслон. Я сыпала соль, втыкала железный гвоздь в землю или дерево и читала заговор из бабушкиной книги, чувствуя, как слова сами льются с языка:

“Круг огня, круг добра,

От порога до двора.

Чур, меня, Чур, семью,

Чур, всю силушку мою.

Где огонь пройдёт — там беда уйдёт,

Где свеча горит — там добро стоит.

Стена каменна, стена железна,

От всякого лиха, от злого железа,

От колдуна и колдуницы,

От вихря, от сглаза, от огненного глазу.

Замыкаю я свой дом на ключ,

Бросаю ключ в сине море,

Укрываю горюч — камнем.

Кто ключ тот найдёт-достанет,

Только тогда мой дом достанет.

Так есть и так будет.

Слово моё крепко!”

Примитивно, по-деревенски, но Тихон был прав — это работало. С каждым повторением я чувствовала, как невидимая стена вокруг поместья становится плотнее.

К полудню мы обошли половину поместья. Я устала так, что ноги подкашивались, платье было в грязи и репьях, руки исцарапаны. Но чувство выполненного долга грело душу лучше любого вина.

Когда солнце поднялось в зенит, мы вернулись к дому. Ограда была залатана, межевой камень светился едва заметным внутренним светом. Защита поместья работала. Слабая, временная, но работала. Мы больше не были беззащитны.

— Обедать! — крикнула Варвара с порога, вытирая руки о передник. Она сияла. — И новости есть! Тихон объявился, днём! Сказал: вы молодцы, всё правильно делаете. И ещё сказал, что родник покажет, если после обеда пойдёте. Прямо сам вышел и сказал!

Я улыбнулась. Кажется, наш дом оживал. И мы вместе с ним. Теперь нужно было сделать самое сложное — позвонить генералу и договориться об обмене. И только потом искать родник.

Я прислонилась к дверному косяку. Никогда я так не уставала. Мышцы ныли, голова гудела. Жизнь в Диких землях — это испытание на прочность.

Я сжала весточный камень в кармане, настраиваясь на разговор с Дороховым, и он потеплел в ответ, словно почувствовал мою решимость.

— Барышня, сначала отобедать, а потом все дела, — настойчиво, как строгая нянька, приглашала меня Варвара. — Вы еле на ногах стоите, бледная как смерть. Нам ещё многое обсудить надо.

Я кивнула и поплелась к столу на кухне, чувствуя запах горячей похлёбки. «Как быстро слетает столичный лоск», — подумала я, усаживаясь за простой деревянный стол и беря грубую лепёшку исцарапанными руками. И эта лепёшка показалась мне вкуснее самого изысканного пирожного.