Глава 17

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные оранжево-багровые тона, когда Тихон материализовался прямо на кухонном столе, заставив Варю вздрогнуть.

— Пора, хозяюшка, — проскрипел он, деловито поправляя бороду. — Родник на закате сильнее. И семя твоё чует, что время пришло.

Мешочек на моей груди действительно пульсировал всё сильнее, словно там билось маленькое, горячее сердце, торопя меня.

— Я с вами, — Степан решительно взял топор, моток верёвки и кирку. — Одних не пущу, мало ли что там в лесу бродит.

— Парень дельный, — одобрил Тихон. — Пригодится. Работы там много, мужские руки нужны. Варвара, а ты дом стереги. Огонь в печи не гаси до нашего возвращения, пусть дух жилой держится.

Мы вышли через заднюю калитку, которую Степан починил днём. Тропа вела через заросший сад, мимо полуразрушенной беседки, увитой диким виноградом, похожим в сумерках на застывших змей. Дальше начинался лес. Не тот страшный чёрный бор границы, а светлая ольховая роща, хотя сейчас и она казалась мрачной.

— За мной, не отставайте, — командовал домовой, семеня впереди. — И не оглядывайтесь. Старые духи не любят, когда на них смотрят.

Тропинка, заросшая папоротником по пояс, вилась между старыми деревьями. Под ногами хрустели ветки, пахло прелой листвой и сыростью. Тихон шёл удивительно легко, перескакивая через коряги, а мы со Степаном едва поспевали, спотыкаясь о корни.

Через полчаса мы вышли к оврагу. Внизу, в полумраке, блестело что-то тёмное, маслянистое.

— Слышите? — остановился Тихон.

Я прислушалась. Где-то впереди едва слышно журчала вода. Тихое, печальное журчание, словно ручей плакал или жаловался.

— Он засорён, — объяснил домовой с горечью. — Тридцать лет никто не чистил. Княгиня-бабушка твоя каждую весну сама приходила, камни обкладывала, русло правила. А как умерла — родник затосковал, зарос.

Мы спустились вниз, скользя по влажной глине. Зрелище было печальное. Ручей, когда-то, видимо, бурный, превратился в цепочку стоячих луж, соединённых тоненькими струйками. В центре оврага образовалось небольшое озерцо, затянутое плотной зелёной ряской. Вода в нём едва сочилась из-под завала камней и поваленных бурей деревьев.

— Сколько работы... — присвистнул Степан, оглядывая завал. — Тут до утра копаться.

— До полуночи должны управиться. Вот, — Тихон указал палкой на нагромождение брёвен поперёк русла. — Здесь главный затор. Вода пробиться не может, задыхается.

— Ну, глаза боятся, а руки делают, — Степан скинул кафтан, оставшись в рубахе, и закатал рукава. — Барышня, вы отойдите, грязно тут.

Он спустился к самой воде, увязнув сапогами в иле. Взялся за скользкое, покрытое слизью бревно, крякнул, налёг плечом. Бревно, чавкнув, неохотно сдвинулось.

— Помогай, Тихон, — попросила я. — Ты же знаешь, где камень подложить, где подтолкнуть.

Домовой кивнул и, к моему удивлению, спустился к Степану. Несмотря на малый рост, силы в нём было немерено. Вдвоём они растаскивали завал. Степан тянул, жилы на его шее вздулись от натуги, Тихон подталкивал снизу, что-то шепча под нос.

Я тем временем занялась озерцом. Опустилась на колени у края заросшего родника, не жалея платья. От воды веяло холодом и чем-то древним, тоскливым. Вода под ряской была чёрной, непроглядной, как чернила.

— Здравствуй, родник, — сказала я тихо. — Я Елизавета, внучка княгини Стрешнёвой. Я пришла разбудить тебя.

Вода не шелохнулась.

— Кровь, — подсказал Тихон, вынырнув из-за бревна. — Как с камнем межевым. Он забыл вкус жизни.

Я достала булавку, уколола палец и капнула кровью в чёрную воду.

Эффект был мгновенным. Ряска зашевелилась и начала расступаться кругами. Из глубины поднялись крупные пузыри. Вода забурлила, заклокотала, словно котёл на огне.

— Проснулся! — радостно потёр руки Тихон. — Теперь работать будет веселее! Степан, тащи брёвна прочь! Хозяйка, камни выбирай, что покрупнее. Обкладывать будем чашу.

Мы работали до изнеможения, не замечая, как сгущается тьма. Степан оттаскивал поваленные стволы, расчищая путь воде. Я, стоя по щиколотку в грязи, выбирала камни и укладывала их по кругу, формируя новую чашу родника. Тихон сновал туда-сюда командуя:

— Вон тот корень не трогайте! Это водяная ольха, она родник хранит! А вот этот пень гнилой — прочь его, он воду травит!

Постепенно родник очищался. Вода становилась прозрачнее, журчание громче и веселее. Когда оттащили последнее бревно, перед нами открылось озерцо футов десять в диаметре. Вода в нём стала кристально чистой, а на дне белел песок.

— Красота, — выдохнул Степан, вытирая пот со лба грязной рукой. — Как в сказке.

— А теперь самое сложное, — сказал Тихон. — Русло вернуть. Видите, куда вода течёт? В лес уходит, силу теряет. А должна к дому идти. Степан, копай канаву вон туда, к усадьбе. Неглубокую, локоть хватит. А ты, хозяйка, готовь семя.

Степан взялся за лопату. Пока он копал новый путь для воды, я достала мешочек. Семена внутри светились мягким зелёным светом, пробивающимся сквозь ткань. Выбрала одно — самое яркое, самое тёплое.

— Где сажать?

— У самой воды, но не в воде. Вон там, где камни с травой встречаются, у истока, — указал домовой.

Я подошла к месту. Земля здесь была мягкой, пахла свежестью. Опустилась на колени, выкопала пальцами небольшую ямку.

— Глубже, — подсказал Тихон. — На длину ладони.

Я положила семя на дно ямки. Оно пульсировало, горячее, живое.

— Расти, — сказала я, вкладывая в слова всю свою надежду. — Расти для жизни. Расти для радости. Пей эту воду, питай эту землю. Будь защитой и опорой. Я отдаю тебе свою силу, а ты дай мне свою.

Засыпала землёй. Полила водой из пригоршни.

И тут же отпрянула.

Земля под моей рукой вздрогнула, как живое существо. Из того места, где я посадила семя, проклюнулся росток. Он рос на глазах, с тихим треском разворачивая изумрудные листочки. Стебель его был толстым, крепким, перевитым золотыми прожилками.

— Быстро, — удивился Тихон, отступая на шаг. — Обычно дни проходят. Значит, земля тебя полностью признала.

Через минуту передо мной стоял куст высотой мне по пояс. На нём набухли бутоны. Они раскрылись с мягким хлопком — цветы, похожие на дикие розы, но светящиеся изнутри нежным, лунным светом. Аромат был такой силы и свежести, что перебил запах тины и прели.

— Магия Первого Сада... — благоговейно прошептал домовой, снимая шапку.

— Канава готова! — крикнул Степан отбрасывая лопату.

Я подошла к роднику, опустила руки в воду.

— Родник, я прошу тебя, направь свои воды к дому, — шептала я слова, которые шли от сердца. — Напои землю. Дай жизнь саду. Будь нашим защитником и кормильцем.

Вода заволновалась, поднялась, перелилась через край новой чаши и устремилась в прокопанное русло. Она побежала к дому, весело журча, и там, где она касалась корней куста, цветы вспыхивали ярче.

— Получилось! — Степан запрыгал от радости. — Барышня, вы настоящая волшебница!

Но Тихон не радовался. Он настороженно озирался, принюхиваясь к воздуху, уши его дёргались.

— Быстро домой, — скомандовал он, с тревогой в голосе. — Семя пробудилось. Живая вода потекла. Вся округа почувствовала всплеск силы. Скоро гости будут. Недобрые гости.

Мы поспешили назад, почти бегом. За спиной родник пел свою новую песню, а молодое волшебное дерево тянулось к первым звёздам, разгоняя тьму своим светом. Но вокруг лес беспокоился. Выли волки, ухали совы, в кустах кто-то тявкал и рычал. Тени сгущались, пытаясь преградить нам путь.

Когда мы влетели в дом и захлопнули дверь, Варвара встретила нас с бледным лицом и кочергой в руках:

— Слава богу, вернулись! Тут такое началось! Волки воют со всех сторон, птицы, как взбесились, а в окна кто-то стучит!

— Закройте все ставни, — приказал Тихон, становясь серьёзным и грозным. — Соль на пороге обновите. И железо держите под рукой. Ночь будет долгой. Земля проснулась, и вся нечисть хочет посмотреть на новую хозяйку. И попробовать её на зуб.

Я подошла к окну, осторожно выглянула в щель ставни. В темноте сада светились десятки глаз — жёлтых, красных, зелёных. Они окружили дом плотным кольцом, но не приближались к самой стене. Защита, которую мы поставили днём, и сила нового ручья держали их.

— Не бойтесь, — сказала я своим спутникам, хотя сердце колотилось как бешеное. — Мы дома. А дом защитит своих.

Где-то далеко, у родника, молодое волшебное дерево пустило первые корни в древнюю землю Приграничья. И эта земля, наконец, признала меня своей.

Теперь оставалось пережить эту ночь.