Глава 20

Солнце уже поднялось высоко, когда во дворе раздался скрип колёс и фырканье лошадей. Я степенно, как и подобает хозяйке, вышла на крыльцо. У ворот стояла большая телега, крытая брезентом, а рядом с ней Фёдор, тот самый бородатый сторож генерала и наш проводник.

— Принимайте гостей! — гаркнул Фёдор, останавливая лошадь у ворот. — Доставка от господина Дорохова! — крикнул он, спрыгивая с козел. — Как и обещано!

Мы со Степаном вышли встречать. Варя выглянула из кухни, вытирая руки о передник.

— Генерал велел передать, — перечислял Фёдор, стаскивая товары. — Здесь всё по списку: мука, соль, крупа, немного солонины. Масло в бочонке. Сало копчёное. Мёд. Инструмент кое-какой: пила, молоток, гвозди.

Степан бросился помогать разгружать, а я подошла ближе, чтобы посмотреть на привезённое богатство.

— И вот ещё...

Он откинул край брезента, и оттуда раздалось громкое кудахтанье и возмущённое кукареканье.

— Петухи! — радостно воскликнула Варя. — И курочки! Ой, какие красавцы!

Действительно, в клетках сидели пять петухов. Чёрных с золотистыми перьями на шее, гордых, с высокими алыми гребнями. И десяток рыжих, пёстрых, белых курочек.

— Боевая порода, — пояснил Фёдор. — Обычные здесь не выживут. Эти и лису отобьют, и мертвяка криком прогонят. Только курятник крепкий нужен.

— У нас уже готов, — гордо сообщил Степан. — Вчера весь день чинил.

Но самое интересное ждало в конце телеги. Там на соломе, сидела маленькая женщина лет тридцати. Крепкая, румяная, с толстой русой косой, уложенной вокруг головы. В руках она держала узелок.

— Лукерья, — представилась она, спускаясь с телеги. — Дворовая. Генерал сказал, у вас тут... место есть.

— Конечно, есть! — я подошла к ней, взяла на руки. — Добро пожаловать в “Чёрный ручей”. Мы тебе рады.

Лукерья слезла с телеги легко, несмотря на свою полноту. Огляделась хозяйским взглядом, прищурилась на дом, на заросший двор.

— Ну, здравствуй, “Чёрный ручей”, — сказала она густым, грудным голосом. — Давно не виделись.

Не успела она договорить. Воздух в центре двора задрожал, и появился наш домовой. Но не в своём обычном виде маленький и сморщенный. Нет, сейчас он выглядел представительно. Борода расчёсана и заплетена, ветхая рубаха сменилась на чистую, и даже рост его казался больше. Глаза его сияли, как два изумруда.

— Луша... — проскрипел он, и в голосе его было столько нежности, что у меня защемило сердце. — Пришла всё-таки.

Лукерья повернулась к нему, и лицо её озарилось широкой, тёплой улыбкой.

— Тиша! Старый ворчун! Живой! — она шагнула к нему, раскинув руки.

Домовой смутился, покраснел под слоем сажи.

— Ну будет тебе, будет... — проворчал он, но не отстранился, когда Лукерья крепко обняла его, прижав к своей пышной груди. — Я же говорил, дом держу.

— Ой, постарел-то как! — Запричитала Лукерья. — Вот что значит без хозяев-то жить. Хорошо, что совсем одичал тут без хозяйки.

— Тридцать лет в одиночестве, — вздохнул домовой, но тут же расправил плечи. — Зато теперь хозяйка есть, и ты пришла. Будет дом полная чаша!

Они смотрели друг на друга, и я вдруг поняла между ними что-то есть. Или было. Давно, когда оба были моложе и в доме жила бабушка.

— Ну, хозяйка, — обратилась ко мне Лукерья, уперев руки в бока. — Принимай на службу. Я работу свою знаю. Двор будет в порядке, скотина сыта, огород вскопан. А ты уж не обижай, корми вовремя, да слово доброе скажи. Мы, дворовые, ласку любим.

— Добро пожаловать, Лукерья, — искренне сказала я. — Мы рады тебе. И Тихон... особенно рад.

Домовой снова покраснел и буркнул:

— Ну, скажешь тоже... Просто помощь нужна. Дом большой, одному не управиться.

Но я видела, как он тайком сунул Лукерье в руку какой-то блестящий камушек. Видимо, припас подарок. И как она улыбнулась ему в ответ, тепло и обещающе.

Пока мы разгружали телегу и обустраивали новых жильцов. Кур в курятник, припасы в кладовую. Тихон не отходил от Лукерьи. Показывал двор, рассказывал, что где находится, какие места опасные, а какие безопасные.

— А вот тут будет огород, — говорил он, размахивая руками. — Хозяйка семечко волшебное посадила, теперь земля оживает. Ты ж у нас мастерица по огородам была!

— Была, — улыбнулась Лукерья. — И снова буду. Барышня, где грядки делать прикажете?

— Где удобнее будет, — ответила я. — Ты тут главная по двору и хозяйству. Как решишь, так и будет.

— Я семена особые привезла, — она развязала узелок, который не выпускала из рук. — Тыква-горлянка, репа сладкая, горох скороспелый. Сама растила, заговорённые. Взойдут даже на камнях.

Тихон же ходил вокруг неё кругами, касаясь то рукава, то платка, словно не веря своему счастью.

— А вот, — она бережно извлекла свёрток, — Кукла-оберег для конюшни. Сама мотала, с травами да наговорами. Чтоб скотина не болела и волки не лезли.

Фёдор, закончив разгрузку, собрался в обратный путь:

— Генерал велел передать — он понизил голос, — будьте осторожны. Ходят слухи, что в столице про вас вспоминают. Не к добру.

— Что за слухи? — нахмурилась я.

— Будто вы тут чёрным ведьмовством занимаетесь. Завели дружбу с нечистой силой. Генерал думает, могут проверяющего прислать. Да, так что не догадаетесь, что перед вами дознаватель-инквизитор.

— Пусть присылают, — нарочито равнодушно пожала плечами я, а у само́й сердце зашлось. — Посмотрим, кто кого проверит.

— Ну, бывайте, — Фёдор запрыгнул на телегу. — Мне ещё в “Золотой петух” заезжать, Захара забирать. Генерал велел.

— Передай Ивану Дмитриевичу мою благодарность, — сказала я. — И скажи, что долг мы вернём.

— Передам, — кивнул Фёдор. — Вы тут держитесь.

Телега скрылась за поворотом. А во дворе закипела работа. Степан обустраивал курятник, подсыпал корм птице. Лукерья стояла в сторонке и наблюдала за его работой.

Варя на кухне разбирала привезённые припасы, напевая от радости. А я стояла на крыльце и смотрела, как моё маленькое хозяйство оживает.

— Хорошая баба, — раздался голос Тихона рядом. Он снова выглядел, как обычно — маленький и морщинистый. — Работящая. И... того... красивая ещё.

— Тихон Палыч, а вы случаем, не влюблены? — улыбнулась я.

— Что ты, хозяюшка! Какая любовь в мои годы! — Домовой фыркнул, покраснел насколько это возможно для существа, покрытого сажей. — Мне под триста! Просто приятно, когда в доме не только люди, но и свои есть. Понимающие.

— Конечно, конечно, — кивнула я, пряча улыбку. — Просто приятно.

Вечером за ужином, мы сидели все вместе: я, Варя, Степан и Лукерья. Тихон устроился на печи, но я видела, как он поглядывает на новую дворовую. А она иногда улыбалась в его сторону.

— Завтра огород размечать начну, — планировала Лукерья. — Картошку ещё посадить успеем, и морковь, и свёклу. К осени урожай будет.

— И забор вокруг огорода поставить надо, — добавил Степан. — От зайцев и прочей живности.

— Я помогу, — неожиданно сказал Тихон с печи. — Я в огородах понимаю. Когда княгиня жива была, я ей помогал.

— Вот и славно, Тихон, — Лукерья подняла голову, посмотрела на него с теплотой. — Вдвоём быстрее управимся.

Дом оживал. Не просто строение из камня и дерева, а настоящий дом, полный жизни, работы и, возможно, любви.

Даже если этой любви триста лет, и она расцветает между домовым и дворовой.

— За наш дом! — подняла я кружку с травяным чаем.

— За дом! — отозвались все.

Не успела я поднести кружку к губам, как сработал охранный круг. Но не так, как на нечисть, а по-особому.

— Кого-то нечистая принесла на ночь глядя, — проворчал Тихон. Лукерья уже оказалась во дворе. А я наблюдала из окна кухни, как к крыльцу дома подъезжает всадник в мундире.

"Так быстро?", мелькнула в голове тревожная мысль, и я поспешила к двери.