Глава 21

Я не очень хорошо разбиралась в военных и ещё хуже в мундирах. Золотые эполеты, аксельбанты, ордена — всё это пёстрое великолепие сливалось в блестящее, агрессивное пятно на фоне тёмно-зелёного сукна.

— Барышня, кто это? — с придыханием спросила Варенька, выглядывая у меня из-за плеча. Щёки её порозовели, а глаза заблестели тем особенным блеском, который появляется у девушек при виде красивого мужчины в мундире. — Ух, какой статный! Прямо с картинки!

— Обыкновенный генерал-полковник, — ревниво и мрачно отозвался Степан, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он смотрел на незваного гостя исподлобья, с нескрываемым крестьянским подозрением. — Понаехали тут, командиры...

— Что делать у нас генерал-полковнику? — встревожилась я, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной, колючий комок.

Предостережения Ивана Дорохова начали сбываться с пугающей, неотвратимой быстротой. Это я вчера Фёдору храбрилась, говорила, что ничего не боюсь. А на самом деле боялась до дрожи в коленях, до тошноты.

Инквизиторов в Империи боятся все — и правые, и тем более виноватые. Особенно здесь, в Приграничье, где грань между законом и самоуправством тонка, как паутина.

А тут ещё целый генерал-полковник, символ имперской власти, гарцевал на вороном породистом скакуне прямо посреди моего заросшего двора, как хозяин.

Красавец военный спешился, заботливо привязав лошадь у дерева, и уверенно направился к крыльцу. Его мундир был безупречен, ни пылинки, эполеты сверкали на солнце, слепя глаза. Двигался он уверенно, как человек, привыкший, что перед ним расступаются.

Я поплелась к двери. Накопленные за последние дни усталость, страх и напряжение вдруг навалились на меня свинцовой плитой, придавив к земле. Ноги налились неподъёмной тяжестью, будто я тянула пудовые гири.

В груди разлилась вязкая, липкая апатия, похожая на чёрную патоку. Хотелось просто лечь на пол, свернуться калачиком, закрыть глаза и ничего не решать. Пусть арестовывают. Пусть высылают. Какая разница? Всё равно ничего не получится. Всё зря.

Раздался требовательный, короткий стук в дверь.

Варя метнулась открывать, но я остановила её вялым жестом. Сама. Я хозяйка. Или, по крайней мере, должна ею быть.

Отодвинула тяжёлый засов. Дверь распахнулась.

На пороге стоял мужчина лет тридцати-тридцати пяти. Высокий, широкоплечий. Лицо властное, с резкими чертами, словно высеченное из камня. Пронзительный, холодный взгляд серых глаз, который, казалось, видел меня насквозь, до самого дна моей отчаявшейся души.

— Елизавета Викторовна Полякова? — спросил он. Голос был низким, спокойным, но в нём слышалась сталь.

— Она самая, — ответила я безразлично, даже не пытаясь выпрямить спину. — А вы кто такой, чтобы врываться в мой дом?

Он слегка приподнял брови, удивлённый моим тоном, но ответил вежливо, хоть и с ноткой иронии:

— Генерал-губернатор Приграничья, князь Михаил Андреевич Белозеров, — слегка поклонился он. — И я здесь, потому что получил донесение. В поместье рода Стрешнёвых, которое тридцать лет стоит пустым и находится под особой охраной короны, незаконно поселились какие-то бродяги. И, судя по ночному светопреставлению, бродяги эти балуются опасной, незарегистрированной магией, угрожая спокойствию края.

Он шагнул через порог, тесня меня вглубь холла.

— Документы, — коротко бросил он, снимая белую перчатку. — Дарственная, подорожная. И внятное объяснение, почему вы решили, что можете занять государственную собственность, не уведомив власти.

— Это не государственная собственность! — Вяло возразила я, даже не пытаясь изобразить праведное возмущение. — Это наследство моей матери, урождённой княжны Стрешнёвой, а по мужу графини Поляковой.

— Формально вы правы. Но почему по прибытии вы не зарегистрировались в канцелярии Усть-Рубежного? Это грубое нарушение протокола безопасности в зоне повышенного магического риска.

— Мы... мы не успели, — тихо ответила я, прислонившись плечом к стене, чтобы не упасть. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна. — Мы только приехали. И сразу... дела.

Генерал смотрел на меня странно. Не как на преступницу или нарушительницу закона, а как опытный врач на безнадёжно больного пациента. Он шагнул ближе, нарушая все мыслимые правила приличия, взял меня за подбородок тёплыми пальцами и заглянул в глаза. Я даже не попыталась отстраниться. Сил не было.

— Вы бледны, графиня, — заметил он, и в его голосе прозвучала неожиданная, пугающая мягкость. — И ваши люди тоже выглядят... подавленными. Словно из вас жизнь пьют через соломинку.

— Мы устали с дороги. И ночи выдались беспокойными, — пробормотала я, отводя взгляд. Его глаза были слишком живыми, слишком яркими для моего серого мира.

— Беспокойными? — переспросил он, не отпуская мой подбородок. — Неудивительно, что вам всё равно. Вам хочется, чтобы я ушёл, и вы могли лечь и умереть прямо здесь, на полу.

— Да, вы правы, мне всё равно, — эхом повторила я, чувствуя, как по щеке катится одинокая слеза. — Уходите или оставайтесь. Сажайте в тюрьму. Как хотите.

Белозеров отпустил меня и перевёл взгляд на Варю, которая жалась в углу, как испуганный зверёк, на понурого Степана, опустившего топор. И в его глазах мелькнуло понимание пополам с профессиональным интересом охотника.

— Графиня, вы не просто устали. И это необычная депрессия от переезда в глушь. У вас в доме поселилась кикимора.

— Кто? — вяло удивилась Варя, моргая заплаканными глазами. — Разве кикиморы не на болотах живут?

— Наверно, прицепилась, когда мы в лес ходили, — равнодушно, без тени эмоций ответил Степан.

В вязких, как болотная топь, мыслях, проблеснула одна дельная, яркая, как искра. Но я не успела за неё зацепиться, как она утонула в апатии.

— Это не болотная кикимора, — пояснил генерал, расстёгивая кобуру и проверяя пистолет. Движения его были точными, скупыми и красивыми. — Домашняя. Редкая тварь, которая питается жизненной силой и эмоциями. Она вызывает апатию, чёрную тоску, лишает воли к жизни. Если её не убрать, через неделю вы все ляжете и просто не встанете. Умрёте от истощения, даже не пытаясь поесть или выпить воды.

— Но... откуда? — прошептала я, чувствуя, как смысл его слов с трудом пробивается сквозь туман в голове. — Мы же поставили защиту.

— Кикиморы не приходят снаружи, — жёстко сказал Белозеров. — Они чаще всего селятся в жилом доме — за печкой, на чердаке, в подполе или в углу, куда сметали мусор перед сжиганием. Иногда её находят и во дворе: в бане, хлеву, курятнике, на гумне, а в редких случаях — даже в пустующих избах и кабаках. Вот у вас именно такой редкий случай.

Вот она, эта мысль! Лукерья! Наша новая дворовая. Она навела порядок во дворе и в конюшне, выгнала всю нечисть оттуда. И кикиморе, видимо, пришлось бежать. И куда она сунулась? В дом! К нам. Ведь мы только сейчас её почувствовали. Вчера мы были полны сил, а сегодня... А у Степана ещё даже хватило сил на ревность, значит, процесс только начался.

Михаил вытащил из кармана какой-то амулет на серебряной цепочке. Камень в нём пульсировал тусклым, тревожным серым светом, словно предупреждая об опасности.

— Будем проверять дом от подпола до чердака, — решительно произнёс Белозёров, и его голос немного разогнал туман в моей голове. — Ведите. И держитесь позади. Кикимора не любит гостей, особенно вооружённых серебром, огнём и железом.

Я поплелась за ним, чувствуя, как безразличие борется с остатками страха. Кикимора в моём доме. Ещё одна напасть.

— Не отставайте, графиня, — бросил через плечо Белозеров, уже поднимаясь по лестнице. — Сегодня у нас будет маленькая охота. Вы ведь Хозяйка? Значит, выгонять эту дрянь придётся нам вместе. Если у вас ещё остались силы на что-то, кроме жалости к себе.

Его слова хлестнули, как пощёчина. Жалость к себе? У меня?! У той, которая проехала полстраны, говорила с домовым и сажала волшебный сад! Злость, горячая и живая, шевельнулась на дне души.

— Я не жалею, — прошипела в спину, и прозвучал громче крика. — Я просто берегу силы, чтобы вышвырнуть её вон.