Глава 22

Михаил шёл впереди, и его спина в тёмно-зелёном мундире казалась мне единственным незыблемым ориентиром в этом мире, который стремительно терял краски. Он держал амулет перед собой, как компас. Камень в нём пульсировал всё тревожнее, выбрасывая короткие, болезненно-серые вспышки.

Я плелась следом, и каждый шаг был подобен маленькой пытке. Ноги увязали в невидимой, липкой трясине, а в голове билась только одна мысль: “Зачем всё это? Просто ляг и закрой глаза…”

— Подпол чистый, — констатировал генерал, вернувшись из тёмного зева под кухней. Голос его доносился до меня словно сквозь слой ваты. — Первый этаж тоже. Но здесь, — он указал на лестницу, — амулет начал вибрировать. Тварь чувствует нас и злится.

Мы прошли все спальни. В моей комнате той самой, идеально чистой, что оставила мне бабушка, Белозеров замер. Он осторожно провёл кончиками пальцев по дверному косяку, и я заметила, как сузились его зрачки.

— Здесь была мощная защита, — заметил он, и в его голосе промелькнуло нечто, похожее на уважение. — Старая, вросшая в самый камень, но всё ещё крепкая. Кикимора не смогла сюда просочиться, как ни старалась. Умная женщина была ваша бабушка, графиня. И очень сильная.

— Была... — эхом откликнулась я. Я прислонилась к холодной стене, чувствуя, как она буквально вытягивает из меня остатки тепла. Стоять было невыносимо, веки весили по пуду каждое.

— Чердак, — решительно бросил генерал, и в голосе его прозвучал азарт загонщика. — Она там. В самом гнезде запустения.

Лестница на чердак пряталась в конце коридора, за узкой дверью. Она была крутой, коварной, покрытой таким слоем вековой пыли, что шаги тонули в ней, как в пепле.

Белозеров полез первым, его сапоги гулко стучали по дереву, а я карабкалась следом, впиваясь пальцами в перила и чувствуя, как занозы вонзаются в кожу. Но даже боль казалась какой-то далёкой, ненастоящей.

Чердак встретил нас могильным холодом и удушливым, кислым запахом прелого тряпья, мышиного помёта и застоявшегося времени. Генерал поднял амулет выше. Камень теперь пульсировал бешено, в ритме сердца загнанной, перепуганной птицы.

— Свет, — скомандовал он не оборачиваясь.

Я с трудом заставила свои мысли собраться в кучу. Магия внутри меня неохотно заворочалась, сопротивляясь.

— Lux ⦗3⦘ — выдохнула я, почти не узнавая собственный голос.

Дрожащий шар тусклого, желтоватого света возник над моей ладонью, с трудом разгоняя вековую тьму.

Он выхватил из небытия захламлённое пространство: старые, рассохшиеся сундуки, скелеты сломанной мебели, пучки чёрных сухих трав, свисающих со стропил, как петли виселиц. И в самом дальнем углу, за горой старых газет...

— Вон она, — почти неслышно прошептал Белозеров, и я почувствовала, как он напрягся, словно натянутая струна.

Сначала я увидела только бесформенную груду серого тряпья. Но потом это тряпьё шевельнулось. Из него медленно, с хрустом сухих веток, начала подниматься фигура.

Маленькая, скрюченная, обтянутая пергаментной кожей, она напоминала кошмарную карикатуру на старуху. Спутанные волосы, серые и липкие, как паутина, свисали на лицо, а глаза...

Это были не глаза, а две глубокие чёрные дыры, в которых плескалась такая древняя, бездонная тоска, что у меня перехватило дыхание.

Кикимора медленно открыла рот, обнажив ряды острых, как иглы, желтоватых зубов, и завыла. Звук был тихим, хриплым, но он ввинчивался прямо в душу, высасывая последние крохи воли. Свет в моей руке задрожал, стал тускнеть.

— Держитесь, чёрт возьми! — рявкнул Белозеров, хватая меня за плечо. Его прикосновение обожгло, вернуло частичку ясности.

Он поднял амулет высоко над головой, и тот вспыхнул ослепительным серебром. Генерал начал читать заклинание на латыни. Слова были резкими, рублеными:

— Exorcizo te, creatura tenebrarum! In nomine lucis et ignis, relinque hanc domum! ⦗4⦘

Кикимора взвизгнула и метнулась в сторону с невероятной скоростью. Но серебряный свет амулета воздвиг перед ней невидимую преграду. Тварь зашипела, металась по чердаку, как загнанная в угол крыса.

— Нужен огонь! Живой! — крикнул генерал, и я увидела, как пот градом катится по его лицу. — Она боится его больше всего на свете! Огонь очищает!

Огонь... Я чувствовала, что сейчас упаду в обморок, но где-то на самом дне души вспыхнуло воспоминание. Вчерашний ритуал. Тепло родного очага.

Собрав все силы, что остались, я мысленно обратилась к самому дому:

— Мой дом... помоги! Ты ведь живой! Дай мне огонь, чтобы изгнать эту скверну!

И дом отозвался. Словно из самой пустоты в моей правой руке материализовалась горящая лучина. Та самая, бесконечная, которой я вчера оживляла камины. Пламя её было ярким, золотым, почти радостным.

— Отлично! — Белозеров выхватил лучину и с силой швырнул её в угол, где в судорогах билась кикимора.

Сухое тряпьё и старые газеты вспыхнули мгновенно, с жадным треском. Кикимора завизжала. На этот раз громко, невыносимо, захлёбываясь в собственном ужасе. Она попыталась прорваться к лазу, но генерал преградил ей путь, выставив вперёд пылающий амулет.

— Vade! Vade et nunquam reveni! ⦗5⦘ — его голос гремел, сотрясая стропила.

Серебряный свет амулета слился с яростным оранжевым пламенем в один ослепительный вихрь. Кикимора корчилась в этом свете, становясь всё прозрачнее, всё призрачнее, пока не лопнула, как грязный пузырь, растворившись в воздухе. В нос ударил отвратительный запах серы, тухлых яиц и горелого старья.

— Воды! Быстро! — скомандовал Белозеров, уже растаптывая начавшийся пожар тяжёлым сапогом. — Пока весь дом не спалили!

Я кое-как собрала волю в кулак и сотворила струю воды. Она была слабой, тонкой, но её хватило, чтобы залить тлеющие ошмётки.

Мы стояли в наступившей тишине, тяжело и прерывисто дыша. Апатия отступала медленно, как грязный отлив. Я почувствовала ещё не радость, но невероятное, щемящее облегчение. Словно с плеч сбросили тяжёлый, насквозь промокший свинцовый плащ.

— Спасибо... — выдохнула я, чувствуя, как перед глазами всё плывёт.

— Рано благодарить, графиня, — отрезал Белозеров, вытирая пот со лба рукавом. — Мы выставили её вон, но она оставила здесь свой след. Эту липкую метку. Другие паразиты, помельче и похуже, почуют запах вашей слабости и придут на пир. Вам нужна защита. Постоянная защита.

Мы спустились. Варя и Степан уже ждали нас на кухне. Вид у них был такой, будто они только что очнулись от долгого, душного сна. На щёки вернулся румянец, а в глазах вместо тупой покорности светилась жизнь.

— Барышня! Родная! — Варя бросилась ко мне, обнимая так крепко, что затрещали рёбра и я чуть не упала от её порыва. — Ох, как же страшно было! Будто душу по капле высасывали! Я думала, помру от тоски!

— Так оно и было бы, — мрачно подтвердил генерал, присаживаясь на край стола. — Ещё день-два, и она бы выпила вас досуха. Оставила бы только пустые оболочки.

— Мне нужно проверить ваш периметр. Поставить имперские военные метки, — он повернулся ко мне, и его взгляд стал предельно деловым. — Это отпугнёт мелкую нечисть на милю вокруг. Но на ночь...

Мне показалось, что генерал сконфузился, но быстро взял себя в руки.

— Мне придётся остаться у вас сегодня ночью, — сказал он. Варя прыснула, а Степан нахмурился. — Первая ночь после изгнания такого паразита — самая опасная. Придут падальщики, “доедать” фон.

— Конечно, оставайтесь, — начала я, чувствуя, что готова предложить ему хоть весь дом, но он поднял руку, прерывая меня.

— По суровому закону Приграничья я не имею права оставаться в доме одинокой женщины без формального, ритуального приглашения, — сурово сдвинув брови, произнёс губернатор. Я удивлённо посмотрела на него. — Это Дикие земли, графиня. Здесь этикет — не пустые слова, а часть защиты. Всё должно быть сделано по правилам.

— По каким правилам? — я растерянно моргнула.

— Древним. Вы должны предложить хлеб-соль и произнести слова. И вложить в них силу, иначе дом не признаёт меня гостем, а будет видеть захватчика.

Варя, сообразив, что от неё требуется, мгновенно метнулась к печи. Принесла краюху хлеба, всё, что осталось, и солонку. Я взяла тяжёлый деревянный поднос, чувствуя, как руки мелко дрожат от дикого, нечеловеческого переутомления.

— Князь Михаил Андреевич Белозеров, — начала я, стараясь, чтобы голос не сорвался, вспоминая торжественные строки из бабушкиного дневника. — Как истинная хозяйка этого дома, я прошу вас быть моим почётным гостем. Делю с вами этот хлеб и эту соль, предлагаю вам кров, тепло и защиту моего очага.

Но в воздухе чего-то не хватало. Дом замер, ожидая подтверждения моих слов. Я чувствовала, что просто слов недостаточно.

Тогда я призвала магию. Ту самую, домашнюю, которой учила мама в детстве. Я положила дрожащую руку на каравай и выскребла из себя остатки силы, вложила их в хлеб:

— Panis et sal, pax et salus. Hospes meus, domus mea tua est...⦗6⦘

Хлеб под моей ладонью вдруг ощутимо потеплел, на мгновение окутавшись мягким, золотистым сиянием. Крупные кристаллы соли заискрились, как крошечные бриллианты.

Белозеров удивлённо вскинул брови, в его глазах вспыхнул неподдельный интерес:

— Ого! Вы знакомы со старой магией гостеприимства? Это редкость даже среди потомственных ведьм.

— Учусь, — призналась я. Голова кружилась, перед глазами плыли чёрные пятна. — По крупицам собираю.

Он взял кусок хлеба бережно, почти благоговейно, обмакнул в соль, съел.

— Принимаю гостеприимство дома сего. И клянусь своей честью защищать этот дом и его обитателей.

И в этот миг что-то в атмосфере поместья щёлкнуло. Дом словно выдохнул с облегчением, признавая чужака “своим”. Временный союз был скреплён.

— Барышня! — Варя подхватила меня под локоть, не давая осесть на пол. — Вы же совсем белая как полотно!

— Магическое истощение, — коротко бросил Белозеров, подхватывая меня под другую руку. Его хватка была железной. — Слишком много для одного дня. Сначала кикимора, потом бой на чердаке, теперь ритуал. Ей нужен покой.

— Я в порядке... — попыталась я возразить, но комната вдруг пошла кру́гом, а лицо генерала стало расплываться.

— В постель. Немедленно, — скомандовал он тоном, не терпящим возражений. — Варвара, сварите крепкий бульон и найдите мёд. Много мёда. Степан, удвойте запасы соли у порогов и проверь железо на окнах. Ночь будет долгой, но мы выстоим.

Варя почти на себе потащила меня в спальню. Последнее, что я помнила — это прохлада чистых простыней и то, как она укрывает меня одеялом шепча:

— Спите, барышня, спите. Генерал за всем присмотрит. Он хоть и суровый, да надёжный, как скала — и лукаво добавила: — Михаил Андреич не добавил “сегодня ночью”. Он взял нас под постоянную защиту.

Я не смогла ничего ответить, проваливаясь в тяжёлый, чёрный сон без сновидений.

А где-то внизу князь Белозеров, грозный генерал-губернатор Приграничья, чертил защитные руны и готовился защищать мой дом от тех, кто придёт в ночи на запах слабости

Странная, почти смешная ирония судьбы. Ещё утром я была уверена, что он враг, пришедший разорить меня. А к вечеру он стал единственной стеной между мной и настоящими врагами.

В Приграничье всё было не так, как в столице. Здесь враги в мгновение могли стать союзниками, а самая страшная угроза могла годами прятаться в собственном доме, под боком, питаясь твоей жизнью.

 

⦗3⦘ Lux (лат.) — свет

⦗4⦘ Exorcizo te, creatura tenebrarum! In nomine lucis et ignis, relinque hanc domum! (лат.) — Я изгоняю тебя, порождение тьмы! Во имя света и огня, покинь этот дом!

⦗5⦘ Vade! Vade et nunquam reveni! (лат.) — Иди! Уходи и никогда не возвращайся!

⦗6⦘ Panis et sal, pax et salus. Hospes meus, domus mea tua est.. (лат.) — Хлеб и соль, мир и спасение. Моя семья, это твоя семья.