Глава 24

— Ну что, хозяюшка, — раздался скрипучий голос с печи. — Позавтракала? Пора за работу. Родник-то вчерашний проверить надо, да и огород Лукерья уже разметила.

Я улыбнулась, отпивая молоко.

— Идём, Тихон. Работы и правда много.

— Куда это вы собрались, барышня? — Варвара грозно нахмурилась. — Генерал сказал, чтобы два дня вы отдыхали.

— Это слишком много, — заупрямилась я. — Тем более что я ужа набралась сил.

— Воля ваша, — как уж слишком быстро сдалась Варя. — Если вам магия не нужна, кто я такая, чтобы запрещать.

Она отвернулась к плите и, напевая, взяла миску, куда сложила яйца, принесённые из курятника.

— Так-то Варя права, — виновато произнёс Тихон. — Вы и правда можете магии лишиться. Магическое истощение — это не шутки.

— Хорошо, — сдалась я. — Погулять-то можно? Посмотрю наконец-то спокойно усадьбу. Поболтаю с Лукерьей.

— Только недолго, — нахмурилась Варя. — Я вам напиток приготовлю по рецепту генерала для восстановления магических сил.

Тихон выскользнул вслед за мной в двери.

— Сначала к роднику, — скомандовал он. — Чай, родная земля не навредит.

Мы с ним направились к дальней калитке.

— Знаешь, Тихон, может, и хорошо, что у меня есть эти два дня вынужденного безделья, — рассуждала я по пути. — Зато появилось время разобраться в матушкиных записях, почитать бабушкин дневник.

— Да разве же, это отдых, — разочарованно протянул домовой. — Отдых, это когда гуляешь, ешь, спишь.

— Можно ещё бабушкину библиотеку поискать, — продолжала я, не слушая бормотания Тихона.

— Незачем её искать, — резко ответил домовой. — Сейчас она вам не нужна. Вот как только освоите азы магии, тогда уже и о бабушкиной библиотеке думать будете.

Я хмыкнула, заподозрив, что Тихон знает, где находятся книги княгини Стрешнёвой. Но даст их мне тогда, когда сам пожелает.

Мы миновали конюшни, где Степан уже вовсю гремел молотком, чиня гнилые стойла, и вышли к тому месту, где раньше был заросший бурьяном аптекарский огород.

Сейчас там вовсю кипела жизнь. Лукерья, подвязав подол своего яркого сарафана и вооружившись тяжёлой мотыгой, бодро размахивала ею. За ней тянулась идеально ровная, тёмная, парящая от утренней влаги борозда.

— Доброго утречка, хозяюшка! — Лукерья разогнулась, вытирая пот со лба широким, привычным жестом. Она улыбалась так, что в уголках глаз собирались лучики морщинок. — Глядите, земля-то какая! Жирная, соскучившаяся по работе. Прямо под руками поёт!

Я подошла ближе, разглядывая мешочек с семенами у неё на поясе. От него исходило едва заметное тепло.

— Что сажаешь, Луша?

— Дык репку, барышня, да морковь заговорённую, — она подмигнула. — В Приграничье обычные овощи не выживут, их марево сожрёт или ржа съест. А эти привычные, с характером. Я им ещё шепоток на рост даю, чтоб к вечеру уже проклюнулись, обрадовали нас. Вы бы, барышня, не стояли на сквозняке. Бледная ещё, как луна на исходе. Идите к воде, к роднику. Он сейчас самая целебная сила в поместье.

Мы двинулись дальше. Воздух в ольховой роще за ночь изменился, стал густым, сладковатым, словно наполненным пыльцой невидимых, волшебных цветов. Журчание ручья, ещё вчера тихое и печальное, теперь звучало громче, увереннее, словно он пел во всё горло.

Когда мы вышли на поляну, я замерла, не веря своим глазам.

Там, где вчера мы в поту и грязи ворочали камни и копались в чёрной жиже, теперь сияло маленькое озеро. Вода в нём была настолько прозрачной, что казалось, камни на дне парят в воздухе, а не лежат на песке. Но самое удивительное было не это.

Росток, который я посадила вчера, превратился в изящное, стройное деревце высотой в мой рост. Его ствол отливал перламутровым серебром, а тонкие, почти невесомые листья тихо звенели на ветру, как хрустальные колокольчики. На кончиках гибких ветвей набухали бутоны, светящиеся нежно-бирюзовым, как весеннее небо, светом.

— Матерь Божья... — прошептала я, подходя к самой кромке воды, боясь спугнуть это виде́ние.

— Не балуй, — Тихон преградил мне дорогу своей палкой, которой, видимо, не расставался. — Руки в воду не суй. Она сейчас силу берёт, может и твою остатнюю вытянуть. Ты пока слаба. Гляди просто.

Я послушно остановилась. Поверхность воды вдруг подёрнулась лёгкой рябью, хотя ветра не было. Из самой глубины поднялся большой серебристый пузырь, лопнул беззвучно, и над озером повис туманный образ. Я увидела наше поместье, но не разрушенное и унылое, а сияющее, обновлённое, окружённое стеной из таких же серебряных деревьев. Виде́ние было таким реальным, что я видела дым, идущий из труб, и слышала лай собаки.

— Это... будущее? — спросила я, боясь даже дышать, чтобы не спугнуть морок.

— Скорее одна из вероятностей, — серьёзно ответил домовой. — Семя Первого Сада начало чистить землю, хозяйка. Оно показывает, что может быть, если сил хватит. Чувствуешь?

Я прикрыла глаза. И правда, та давящая тяжесть, что висела над “Чёрным ручьём”, та гнетущая тишина заброшенного кладбища будто отодвинулись, растаяли, как утренний туман. Земля под ногами больше не казалась мёртвой. Она вибрировала, как натянутая гитарная струна, наполненная жизнью.

Вдруг серебряное дерево вздрогнуло. Один из бутонов, самый крупный, раскрылся, и из его сердцевины в воду упал тяжёлый синий плод, похожий на большую, идеальную сливу. Он не утонул, а медленно, по-царски, поплыл к берегу, прямо к моим ногам.

— О! — Тихон засуетился, снимая свою крошечную шапку и кланяясь. — Подарок! Первый плод — хозяйке. Это знак великой милости. Бери, Лизавета. Вот это посильнее Вариного варева будет.

Я осторожно подняла плод. Он был холодным как лёд, но в ладони от него расходилось приятное покалывание, знакомое по маминым урокам магии, когда она учила меня чувствовать энергию трав.

— Съешь половину, — скомандовал Тихон. — Только половину, не жадничай. Остальное ручью верни. Договор должен быть честным. Ты ему — силу, он тебе — плод.

Я надкусила сочную, упругую мякоть. Вкус был ни на что не похожим: ледяная свежесть, медовая сладость и острый, будоражащий запах грозы.

Мгновенно по венам разлился жар, изгоняя остатки слабости. Головокружение прошло, зрение стало невероятно острым. Я увидела каждую ворсинку на кафтане Тихона, каждую капельку росы на травинке, каждую букашку, ползущую по коре дерева.

Вторую половинку я бросила в центр озера. Вода вспыхнула ярким лазурным светом, принимая подношение, и успокоилась.

— Ну вот, — домовой довольно крякнул, надевая шапку. — Теперь не помрёшь от усталости. Апатия твоя ушла, силы вернулись. Но Варе не говори! А то заставит в кровати лежать, а нам огород полоть надо да курятник до ума доводить.

Мы обошли родник по кругу. Я заметила мелкие следы, будто звериные, но странно вытянутые.

— Видишь? — Тихон ткнул пальцем. — Любопытные приходили ночью. Проверяли. Но не подошли близко. Свет дерева их отпугнул.

Я невольно улыбнулась.

— Значит, не зря мы старались.

— Не зря, — подтвердил он. — Но расслабляться рано.

Я рассмеялась. Впервые за долгое время легко и свободно. Чувствовала, как внутри меня поёт та же сила, что гонит воду в ручье и заставляет светиться серебряное дерево.

— Знаешь, Тихон, — сказала я, глядя на это чудо. — Кажется, я начинаю понимать, почему бабушка не хотела уезжать отсюда. Здесь всё настоящее и живое.

— То-то же, — проворчал он, но в глазах его светилось одобрение. — Пошли домой. Варя скоро свой «эликсир» доварит, надо вид иметь болезненный и страдающий, а то не отстанет.

Мы зашагали обратно, но теперь я не просто шла, а почти летела, не чувствуя земли под ногами. В голове уже выстраивался чёткий план: где что посадить, как починить старую теплицу и, самое главное, как доказать всему миру и само́й себе, что Елизавета Полякова не просто выжила в изгнании, а стала полноправной владычицей Диких земель.

По дороге я снова взглянула на Лукерью. Она уже поливала первые грядки, тихо напевая. Степан неподалёку чинил забор, громко споря с петухом, который пытался клюнуть его за сапог.

И вдруг я поняла: вот оно настоящее восстановление поместья. Не только камни и заклинания, но и работа. И любовь к земле, к друг другу.

— Тихон, — тихо сказала я. — Кажется, у нас начинает получаться.

— “Получаться” это когда через год урожай соберёшь и нечисть будет стороной обходить, — хитро посмотрел на меня домовой. — А пока — только начало.