Глава 25

Когда мы вернулись к крыльцу, Варя уже ждала, выставив на перила большую дымящуюся кружку. Пар от неё поднимался густой, пахнущий мёдом, крапивой и чем-то горьким, похожим, полынь.

— Пейте, барышня, пока горячее. Генерал велел, — сказала она с видом суровой няньки. — Сказал, там травы для силы и мёд для крови.

Я послушно взяла кружку. Напиток был горьковатым, но по телу от него разливалось приятное тепло, закрепляя эффект волшебного плода.

— Ну, теперь отдыхать, — скомандовала Варя. — Я вам обед принесу прямо в комнату. Никакой работы, слышите? Вы только магию восстанавливайте, она нам ещё пригодится.

Против такого напора я спорить не стала, тем более что тело, хоть и наполненное силой, просило покоя. Я поднялась в свою чистую, светлую комнату, где уже были открыты ставни и свежий лесной воздух проветривал помещение.

Варя принесла обед, усадила меня за стол, как маленькую, и только убедившись, что я всё съела, ушла, пригрозив, что будет проверять.

Оставшись одна, я почувствовала, что теперь, когда силы вернулись, а голова стала ясной, пришло время разобраться с прошлым. Подошла к медному сундуку, который оставила мне бабушка.

Аккуратно достала оттуда вещи. Простые льняные платья, удивительно мягкие на ощупь. Шерстяная шаль, которая пахла не нафталином, а лавандой и полынью. И две книги.

Первая — толстый бабушкин дневник в кожаном переплёте с тиснением в виде дерева. Её я уже начинала читать. Вторая мамина. Тонкая, изящная тетрадь в бархатной обложке. Перечитывать мамины строки мне, пока будет слишком больно, и я положила её обратно в сундук.

Под всеми вещами, заботливо сложенными в сундук, я нащупала что-то ещё. Приподняв их, я увидела потайное дно. Крышка поддалась с лёгким щелчком, и в нос ударил запах старой бумаги и сургуча.

В тайнике лежал увесистый фолиант. Но это была необычная книга. Скорее связка толстых тетрадей, сшитых между собой грубой льняной нитью. Края листов пожелтели, местами почернели, как будто пережили пожар или магический выброс. Переплёта как такового не было. Только плотная тканевая обложка, на которой серебристой нитью был вышит знак Разлома.

Я положила книгу на колени. Её вес внушал уважение. И осторожно развернула свёрток.

Чернила выцвели почти до невидимости, а язык был старославянским, тяжеловесным, с витиеватыми буквами. Я с трудом разбирала слова, но смысл доходил до меня словно по наитию, через кровь.

На первом листе стояла дата. Двести восемьдесят три года назад.

Почерк был размашистым, мужским, с нажимом.

“В лето 6998 от сотворения мира. Земля содрогнулась. Небо на севере раскололось, и оттуда хлынула тьма. Не дым, не туман, а сама пустота. Погасли звёзды, а солнце стало тусклым, как медный грош. Звери взбесились, травы почернели. Мы зовём это Великим Разломом”.

Запись была сделана неким Воиславом Стрешнёвым, первым владельцем этих земель.

Я медленно опустилась на край кровати, прижимая тетради к коленям. Это была не просто книга. Это была летопись. Летопись рода Стрешнёвых. И летопись Разлома. История нашего рода, неразрывно связанная с Разломом.

Я перелистывала страницы. Почерки менялись, менялся язык, становился более современным, но суть оставалась прежней.

Один из моих предков писал о первых монстрах, выползших из Пустоши. Другой, о том, как они научились ставить первые защитные руны, заплатив за это знание десятками жизней. Третья, описывала, как магия земли начала меняться, становясь дикой, неуправляемой.

“Разлом не просто дыра. Он рана на теле мира. И он кровоточит тьмой. Но там, где есть рана, природа ищет способ исцеления. Земля Приграничья начала пробуждать в людях силу, чтобы защитить себя. Наш дар — не благословение, а защита мира”.

 

Я читала, забыв про время. Передо мной разворачивалась многовековая трагедия и хроника героизма. Мои предки не просто жили здесь. Они были стражами, лекарями, лечившими больную землю.

Почерки сменяли друг друга. Мужские, женские, уверенные, торопливые... Вот запись, сделанная во время осады поместья корневыми псами. Вот зарисовка странного цветка, выросшего после магической бури.

“Мы запечатали первый Разлом ценой жизни троих”.

Перелистнула страницу: “Вода родника стала горькой, земля треснула, и из трещины полезли тени”.

Ещё одна запись: “Кровь рода Стрешнёвых связана с этой землёй. Каждый, кто родится с искрой, обязан вернуться”.

Обязан. Я стиснула зубы.

Наконец, я дошла до последних тетрадей. Почерк стал знакомым, размашистым, властным. Писала бабушка.

Её записи были самыми подробными и самыми страшными. Она не просто описывала события, она анализировала их. Она искала причину, а не только боролась со следствием.

“Год 7295. Разлом снова активен. Пульсация усилилась. Я чувствую, что он ищет что-то. Или кого-то. Словно голодный зверь, который почуял запах крови. Моей крови. Крови Стрешнёвых”.

Я сглотнула, невесть откуда взявшийся комок в горле. Вытянула затёкшие ноги. Руки мелко подрагивали.

“Сегодня ночью мне было виде́ние. Древнее, как сам мир. Я видела, как мои предки не просто защищались от Разлома. Они создали его. Не по злому умыслу, а по ошибке. Они пытались открыть врата в другой мир, чтобы получить вечную жизнь, и сломали ткань реальности”.

У меня перехватило дыхание. Создали Разлом? Мои предки?

“Договор с землёй был заключён первым Стрешнёвым, Воиславом. Он поклялся, что его род будет исцелять рану, которую нанёс. Наша магия Жизни — это не дар. Это долг. Мы живая заплатка на теле мира. И с каждым поколением рана требует всё больше силы”.

И последняя запись была датирована за год до её смерти. Она была сделана трясущейся рукой, чернила расплылись, словно на страницу капнули слёзы.

“Закрыть Разлом невозможно. Но я нашла способ усыпить его. Нужен артефакт огромной силы. Якорь, который втянет в себя всю свободную магию и превратит её в камень. Семя Первого Сада”.

Я вздрогнула. То самое семя, которое я посадила у Чёрного ручья.

“Я нашла их. Это шанс, но и риск. Земля требует новой Хозяйки. Я чувствую, что долго не продержусь. Древние тексты говорят, что семена откликаются только на чистую, неискушённую силу, на ту, что ещё не знает боли и потерь.

Моя дочь. В ней просыпается дар, но она боится его. Она хочет быть обычной. Может, в этом и есть ответ? Может, семя откликнется именно на неё? Но я не могу обречь её на эту судьбу. Не могу…”

Запись обрывалась.

Я сидела, оглушённая, сжимая в руках древнюю летопись. Всё встало на свои места. Мама, которая уехала, чтобы избежать участи хозяйки Чёрного ручья. Бабушка, которая искала спасения. И семена... которые мама всё-таки сохранила, словно подсознательно чувствовала, что однажды они понадобятся.

Они понадобились мне.

Я, последняя из рода, вернулась, чтобы закончить то, что начали мои предки сотни лет назад. Исцелить рану. Или погибнуть, пытаясь.

Взяла в руки мешочек, висевший на шее. Семена внутри были тёплыми, живыми. Они не были просто артефактом. Они были ключом. И моим единственным шансом.

Теперь я знала, что мне делать. Непросто выживать. Непросто восстанавливать поместье.

Мне нужно было исцелить мир. И начать следовало с этой земли, с этого дома, с Чёрного ручья, который был не проклятием, а моим наследием и моим долгом.

В дверь тихо постучали.

— Барышня? — послышался голос Вари. — Вы не уснули?

Я закрыла тетради, аккуратно положила обратно в тайник.

— Нет, Варя, — ответила я. — Я проснулась.