Глава 26

Прошло три недели с тех пор, как я прочитала семейную летопись.

Иногда мне казалось, что время в Приграничье течёт иначе медленнее и глубже. Каждое утро начиналось с тумана и петушиного крика, каждый вечер — с проверки ставен и соли на порогах. И всё это было теперь не выживанием, а жизнью.

Я никому не рассказала о том, что узнала. Ни Варе, ни Степану, ни даже Тихону. Эта тайна была слишком тяжёлой, слишком страшной. Мой род — не герои-защитники, а виновники катастрофы. И теперь расплачиваться за их гордыню предстояло мне. Эта мысль жгла изнутри, но и придавала сил. Я больше не могла позволить себе слабость.

За эти три недели поместье преобразилось. Оно стряхнуло с себя вековую пыль и начало дышать.

Огород Лукерьи стал настоящим чудом. Её заговорённая репа выросла размером с мою голову, а морковь была такой сладкой, что мы ели её вместо яблок. Даже капуста росла быстрее, чем положено, и листья её были крепкими, с серебристой прожилкой — след магии родника.

— Гляньте-ка, барышня, — радовалась Лукерья, выдёргивая из земли первую морковку. — С такой землёй и войну пережить можно.

Волшебное дерево у родника подросло, его ветви теперь доставали до воды, и всё вокруг него благоухало так, что кружилась голова.

Степан оказался мастером на все руки. Он перекрыл крышу, вставил новые стёкла, которые мы выменяли у Ивана Дмитриевича на плод от дерева Первого Сада.

А его главным творением стал курятник. Настоящая крепость из толстых брёвен с железными засовами и рунами, которые я начертила по бабушкиным эскизам. Боевые петухи и куры, несущие нам яйца, чувствовали себя там в полной безопасности.

Варя, вооружившись тряпками и щёлоком, навела в доме порядок, достойный дворца. Отдраила кухню до блеска, выстирала все чехлы с мебели и натёрла полы так, что в них можно было смотреться, как в зеркало. Полы скрипели чистотой, окна блестели, медная посуда сияла.

А я училась. Каждый день я проводила часы с мамиными и бабушкиными дневниками, осторожно, шаг за шагом, осваивая бытовую магию.

Я её больше не боялась. Магия стала частью меня, продолжением моих рук.

Касалась треснувшего стула, шептала:

— Дерево к дереву, волокно к волокну, стань цельным.

И трещина стягивалась, словно зарастала живая рана.

Клала руки на тесто, чувствовала, как оно дышит, и говорила:

— Поднимайся, не ленись, сила в муке, сила в огне.

И тесто подходило вдвое быстрее.

Я вырезала на косяках простейшие обереги: тонкие узоры, похожие на вьюнок. Они были почти незаметны, но я чувствовала, как дом благодарно принимает их.

Создавала простейшие обереги из камня и веток, которые отпугивали мелких лесных духов. Это была тихая, домашняя, уютная магия, и я начинала любить её. Думала, что именно так в труде и заботе мы и проживём остаток жизни.

Я привыкала думать, что именно для этого и дана мне сила — лечить, растить, чинить.

Как же я ошибалась. Приграничье не прощает иллюзий.

В ту ночь я проснулась от яростного, раздирающего тишину рычания. Не воя, не лая, а трескучего рыка, от которого, казалось, вибрировали стёкла в рамах. И почти сразу пронзительные, полные ужаса крики петухов.

Вскочив с кровати, я накинула халат. В коридоре уже стоял Степан. Лунный свет падал на его лицо, делая его бледным, как у мертвеца.

— Там! — крикнул он, указывая на окно. — Ломают курятник!

Мы сбежали вниз. В мертвенном свете луны я увидела страшную картину. Курятник окружила стая тварей. Они были похожи на огромных, тощих борзых, но их тела были словно вылеплены из обугленного камня и пепла.

Шерсти не было. Только чёрная, потрескавшаяся кожа, из-под которой, казалось, пробивается тусклый красный свет, как из остывающих углей. Из их разинутых пастей валил едкий дым, пахло гарью и серой.

Они не грызли бревна. Они били в них, как тараны, оставляя на дереве обугленные вмятины. Курятник трещал.

— Я отвлеку их! — крикнул Степан и, не дожидаясь моего ответа, выскочил во двор.

— Степан, нет! Стой! — завопила я, но было поздно.

Он побежал к дровнице и, взяв топор, направился к курятнику.

— А ну, пошли прочь, нечисть поганая!

Гончие обернулись на него разом, их движения были быстрыми, резкими, неестественными. Одна, самая крупная, с горящими, как адские угли, глазами, беззвучно прыгнула. Степан увернулся, рубанул топором. Лезвие с визгом ударило по каменной шкуре, высекая сноп искр, но не причинив вреда.

— Варя, запри дверь! — скомандовала я, выбегая на крыльцо. Страх сменился ледяной решимостью.

Вторая гончая обошла Степана сзади, её когти проскребли по земле, как серпом по камню. Она вцепилась ему в ногу, и я услышала его крик, полный боли и ярости. Степан упал, отбиваясь топором.

И в этот момент во мне что-то оборвалось. Сомнения, неуверенность, страх показаться чудовищем, всё сгорело в одной ослепительной вспышке гнева. Гнева хозяйки, у которой отнимают её людей, её дом, её мир.

Я подняла руки, чувствуя, как земля под ногами гудит, отзываясь на мою ярость. Я больше не просила. Я приказывала.

— Моя земля! — выкрикнула я. — Защити своих!

Земля ответила. Корни старых дубов, росших у ограды, вздыбились, вырываясь из-под земли, как гигантские, узловатые змеи. Они были тёмными, влажными, пахли жизнью и силой.

Они оплели нечисть, сжимая их с хрустом, от которого закладывало уши. Твари завыли, пытаясь вырваться, их каменные тела трескались под давлением живого дерева.

Одна гончая, самая крупная, вырвалась, оставив в объятиях корней кусок своей лапы, и бросилась ко мне. Её глаза горели ненавистью. Я закричала, отступая, но понимала, что не успею.

И тут прямо перед ней из земли вырвался серебряный корень волшебного дерева. Оно росло у родника, но услышало меня. Его корень хлестнул тварь, как раскалённым кнутом. Гончая взвизгнула, её каменное тело вспыхнуло зелёным огнём и рассы́палось в серый пепел, который тут же развеял ветер.

Всё стихло. Корни деревьев медленно ушли обратно под землю, оставив после себя лишь глубокие, рваные борозды.

— Степан! — я бросилась к нему.

Он лежал на земле, держась за ногу. Штанина была разорвана, из глубокой рваной раны текла кровь. Рана дымилась, края её были обуглены.

— Живой, барышня, — выдохнул он, стиснув зубы. — Только ногу... прижгли, твари.

Варя выбежала из дома с бинтами и склянкой «живой воды» из родника. Она опустилась на колени рядом со Степаном, и я увидела, как её лицо исказилось от боли, словно ранили её саму.

— Дурак, — прошептала она, поливая рану целебной водой. Дым перестал идти, чернота на краях раны посветлела. — Дурак ты, Стёпка. Куда полез один? Зачем?

— Кур спасал, — прохрипел он, глядя ей в глаза. — Твоих... наших кур.

Варя ничего не ответила, только ниже склонилась над его ногой, отрывая край своей юбки для перевязки. И я увидела, как крупная слеза упала на её руки, смешиваясь с кровью и водой.

Она не ругалась, не причитала. Она просто делала то, что должна. В её движениях было столько нежности и отчаянной, яростной заботы, что у меня перехватило дыхание.

Я отошла в сторону, глядя на свои руки. Они дрожали. Я только что убила. Пусть нечисть, пусть монстров. Но я приказала земле уничтожить их. И земля послушалась без колебаний.

Я могла не просто заставить тесто подняться. Я могла заставить землю убивать. Эта сила пугала. Она была тёмной, древней, первобытной. И она была частью меня.

Но страх был другим. Не перед тварями из леса. А перед той бездной силы, что открылась во мне само́й.

— Барышня, помогите донести его, — позвала Варя. Голос её был тихим, твёрдым.

Мы вдвоём помогли Степану подняться и довели его до дома. Он стонал сквозь стиснутые зубы, но держался.

В ту ночь я поняла две вещи.

Первая: моя магия — не только для созидания. Она может быть и оружием. Смертельным оружием. И мне придётся научиться им владеть, иначе оно поглотит меня.

И вторая: Варя любит Степана. Не как друга, не как брата.

Я поклялась себе, что сделаю всё, чтобы защитить их. Обоих. Даже если для этого придётся заглянуть в самую тёмную глубину своей новой, пугающей силы.

Да, и третья вещь — нас слишком мало для такого огромного поместья. Но я подумаю об этом завтра.