Глава двенадцатая. На поражение
Я запуталась. Смотрю на коробку с красками и понятия не имею, что чувствую. Было бы проще строить из себя жертву обстоятельств. Как в кино, с презрительным выражением лица закрывать глаза и терпеть, пафосно повторяя про себя, что все ради ребенка. Ради ее здоровья, сытости, счастья.
Но вот ребенок спит, довольный, полакомившийся. И я совсем не выгляжу, как жертва подлого шантажа. На мне наряд от какого-то дизайнерского дома, в голове вино и легкость, а еще, что важнее внешних и материальных проявлений, я никак не могу найти в себе жалость… к себе же.
А на губах все еще тепло, волосы пахнут резковатым мужским парфюмом. Но главное — воспоминание. Я не целовала так Дениса, между нами не было таких моментов. Были другие, в которых Сереброва не представить, но таких, чтобы я чувствовала, как мое мимолетное прикосновение производит такой эффект… ни разу, ни на секунду я не видела в бывшем такого отклика.
Меня это пугает.
И сейчас я держу не распакованную коробку красок для боди арта, убеждаю себя, что должна чувствовать возмущение или обреченность. Но на самом деле я знаю: чего бы ни хотелось сейчас Сергею, он сумеет увлечь меня за собой. И потом я, возможно, пожалею, но в момент, когда мы останемся наедине, холодной остаться не смогу.
Беру еще в дополнение к краскам несколько листов плотной бумаги и пару новых кистей, проверяю сладко спящую Элю и, в последний раз взглянув на свое отражение в зеркале, спускаюсь вниз.
Сергей сказал "выпьем", но в гостиной я не вижу ни бокалов, ни вина. Волнение нарастает, когда он делает знак идти за ним. В той части дома, за лестницей, я ни разу не была и что там находится, не знаю. Я даже понятия не имею, где спит Серебров, на втором этаже мы еще не сталкивались и как он уходит утром, я не слышу.
В коридоре темно, я стараюсь ступать осторожно, чтобы не запнуться и не растянуться с позором на полу. Сергей проходит к самой дальней двери и открывает ее ключом.
Я жду чего угодно: его спальни, логова маньяка, личной бильярдной или заброшенной библиотеки, но оказываюсь в… мастерской?
Здесь много инструментов, деревянных заготовок, два больших стола, прибор для выжигания по дереву. А на стене висят три постера в тонких светлых деревянных рамках. На всех рисунках я. Каждый из них навсегда останется в памяти, каждый из них я рисовала по просьбе Сереброва и в каждом есть кусочек души.
— Вы их повесили, — я говорю это и сама не верю.
Мне казалось, он заказывал рисунки лишь чтобы поиздеваться, ощутить власть. Я настолько не ожидала увидеть их в доме, что стою и до боли в глазах всматриваюсь в тонкие черные линии и нежно-голубые разводы акварели.
— Их никто не видит. Только я.
— Что это за комната? Ваша?
— Да. Когда все задалбывает, я занимаюсь деревянной херней.
Что я представляю, когда слышу о резьбе по дереву или деревянной мебели? Какие-то простенькие и во многом колхозные шкатулки, шахматы, табуретки. Но Сергея невозможно представить вырезающим табуретку. То, что делает он… так ему подходит, что я улыбаюсь.
Все по чертежам. Это механизмы: необычная стимпанк-карусель с шестеренками и латунными фигурками, куб-головоломка, модель дирижабля. Рядом валяются чертежи и инструкции, все на английском или немецком языках.
— Очень здорово. У вас талант.
— Читать мануалы? Возможно.
— Я даже если прочитаю мануал, все равно сделаю вместо дирижабля сучковатый огурец и вдобавок отрежу себе пару пальцев.
— Попробуй как-нибудь.
Я только улыбаюсь. Мне казалось, я занималась всем, что только существует в ДПИ, но, оказывается, есть чисто мужские хобби, мне недоступные.
Особенно я зависаю над чернильницей. Сначала она кажется мне просто круглой коробочкой, но если покрутить шестеренку сбоку, то из недр вылезает резное красивое деревянное перо. Это, конечно, игрушка, налить туда чернила мне и в голову не пришло бы. Но то, с какой удивительной точностью вырезаны и подогнаны детали, то, как бесшумно работает механизм, меня поражает.
— Что вы делаете с этим? Продаете?
— Выкидываю.
— Что? — Я оборачиваюсь.
В одном из шкафов оказывается холодильник, из которого Сергей достает бутылку вина.
— Горят хорошо.
— Так нельзя! — качаю головой. — Они же красивые. Столько труда вложено…
— Забери, — пожимает он плечами.
— Можно?
— Все равно в камин пойдут. Какая разница?
Мне хочется забрать все, заботливо расставить в своем шкафу и любоваться. Или дать Эле, показать, что можно сделать своими руками, если долго и упорно учиться.
Но я не решаюсь, беру только чернильницу и ставлю в нее кисточки, прихваченные из комнаты. Да, это идеально.
— Вот, — Серебров кладет передо мной какой-то сверток, — переоденься.
Я густо краснею, вспыхиваю, но беру белоснежную, хрустящую от чистоты, рубашку и отхожу за шкаф, чтобы переодеться. Руки немного дрожат, но вино из головы еще не выветрилось.
— Зачем тебе кисти и бумага? — спрашивает мужчина.
— Прежде, чем вы решите рисовать на мне, потренируйтесь на бумаге.
— То, что я хочу с тобой делать, и без тренировок получится.
— Я же не забор! — выглядываю из-за шкафа, чтобы возмутиться. — Нет уж, нехорошее слово вы потом на ком-нибудь другом напишете. Вы ведь просили учить вас рисовать. Поэтому я буду рисовать.
— Чтобы компенсировать утрату функции? — хрипло смеется он.
— Не издевайтесь.
Немного зябко. Рубашка, несмотря на мои опасения, хорошо закрывает все, что должна. Только рукава жалко, через пару минут они окажутся в краске, поэтому я закатываю их до локтя.
На столе уже разлитое вино, играет пузырьками в слабом свете настольной лампы. Смотрю на потолок в поисках верхнего освещения. Неужели он работает вот так, в полумраке? Можно и зрения лишиться.
Меня немного пугает, что я волнуюсь за зрение Сереброва. Меня вообще все вокруг пугает, а еще притягивает. Теперь я немного понимаю героинь фильмов ужасов, которые, услышав странный звук в подвале, вооружаются фонариком и идут проверять.
Да, страшно. Но еще и жутко любопытно, а адреналин как наркотик.
Мы садимся за стол, на котором разложены листы бумаги. Я пробую вино, оказывающееся намного вкуснее, чем то, в ресторане. Сладкое, легкое и, подозреваю, очень коварное. Из закуски только сыр, с нежной белой корочкой и мягкой, тающей во рту, сливочной сердцевиной.
Я объясняю принципы рисования простых цветов и узоров, впрочем, понимая, насколько глупо смотрюсь. Но это хоть какая-то иллюзия контроля и владения ситуацией. Мне легче, когда я держу кисть, когда мягкими мазками ложится на бумагу краска и хаотичные на первый взгляд кляксы превращаются в нарисованные цветы.
— Ладно, я понял. Мне нужен листочек побольше.
— У меня есть холсты формата А3, - говорю я и осекаюсь, потому что Серебров смотрит с ироничной усмешкой.
— Я хочу порисовать на тебе, Кисточка.
Вот черт, он всегда все говорит прямо?
— Хорошо.
Я протягиваю руку ладонью вниз, но мужчина не двигается с места. Только его рука касается верхних пуговичек рубашки, что на мне.
Я с шумом сглатываю и осушаю бокал.
Со стула Серебров пересаживает меня на стол. Мы впервые с ресторана так близко друг другу, только в ресторане я не чувствовала себя так странно. На мне была одежда, а сейчас рубашка почти ничего не скрывает. И горячие пальцы мужчины медленно ведут вдоль позвоночника, словно обозначая себе холст.
— А мыться я как потом буду? — хочу сказать это с возмущением, а получается жалобно.
— Это всего лишь краски. Они легко смываются.
— Я работала аквагримером. Чтобы смыть эти краски, надо тереть мочалкой минуты три.
— Отлично. Я тебе помогу.
Это от шампанского голова кружится? Или сыр попался испорченный? Вот говорила бабушка, хороший сыр плесенью не покроется.
— Вы так хотите, чтобы я разделась?
Мне кажется, он ответит "да". Потому что спрашивать совсем не обязательно, все читается в темных, как ночь, глазах.
— А тебе так противно, чтобы я к тебе прикоснулся?
Мне кажется, я куда-то падаю. И быстрее сердце биться уже не может.
— Мне не… то есть я не так себе представляла первый опыт с мужчиной, но мне не противно.
Он осторожно проводит указательным пальцем по моей щеке. Жар касания передается и мне. Сначала показалось, что в мастерской зябко, но теперь чувствую, что кожа буквально горит даже там, где Серебров не прикасается.
— Ты честная девочка. Жаль, что на твоем пути повстречался я.
— Нет, — качаю головой, — не жаль. Нам с Элей было бы сложнее.
— Да, точно, пневмония.
— И деньги.
Мне стыдно об этом говорить, но почему-то очень хочется. Наверное, я не хочу смотреться жертвой, которая, стиснув зубы, принимает судьбу. Рядом с человеком, которому принадлежит весь мир, я хочу быть хотя бы той, кто принимает решения самостоятельно.
— Плата за рисунки выручала нас.
— Так я, — Серебров смеется, — выходит, почти благороден.
— Я этого не говорила.
— Думаешь, если останешься в рубашке, я не смогу с тобой поиграть?
Пожимаю плечами, прекрасно понимая, что никакая рубашка его не остановит. И даже я не остановлю, при всем желании. Или нежелании… двусмысленная фраза.
— Хорошо. Я тебе докажу.
Бархатистый, окутывающий теплом голос не предвещает ничего… невинного.
— Что докажете?
— Можно и в одежде развлечься так, что потом доползти до душа не останется сил. Дай сюда ногу.
Если бы кто-то зашел и увидел нас, то я бы сгорела со стыда. Я сижу на большом столе, вцепившись побелевшими пальцами в края, а Серебров на высоком стуле. Он сосредоточенно выводит на моей коленке что-то замысловатое. Надо сказать, мои уроки пошли на пользу. В мазках теплой краски можно различить что-то, отдаленно напоминающее сирень.
А еще нельзя не признаться, что это приятно. Немного щекотно, обжигающе горячо, специфический запах краски всегда приводил меня в медитативное состояние, а сейчас, в коктейле с вином и близостью Сергея, буквально вводит в транс. Со стен смотрят мои рисунки, в каждом из которых столько эротичности, что я уже жалею о том, что отказалась раздеться.
Это все равно случится. И чем дольше я буду оттягивать момент, тем больше у Сереброва будет надо мной власти.
Хотя когда он откладывает в сторону кисти и медленно, невесомо проводит подушечками пальцев по чувствительной коже на внутренней стороне бедра, мне кажется, что власть уже абсолютная.
А еще я думала, что ничего нового не испытаю. Думала, что готова ко всему. И потерпела сокрушительное поражение. Очередное в нашей войне характеров.
Дразнящие пальцы гладят кожу все ближе и ближе к низу живота, который сводит судорогой в мучительном ожидании касания. Я замираю, даже дышу через раз, не зная, то ли отстраниться, то ли не лгать самой себе и позволить Сергею делать то, что он хочет.
Он несильно толкает меня, вынуждая лечь на стол. Инстинктивно я свожу ноги, не могу справиться с собой, цепляюсь за рубашку. Хотя Серебров видел меня, когда одежды было еще меньше.
Но тогда меня не накрывало волнами жара, тогда было страшно, а сейчас мне кажется, если он снова не прикоснется, внутри что-то умрет, оставит меня в темноте.
Я пытаюсь скосить глаза, чтобы взглянуть на мужчину и понять, что он делает, но в этот момент он разводит мои ноги и касается горячим языком самого чувствительного и влажного места.
У меня вырывается тихий, потому что дыхания совсем не хватает, всхлип, и непроизвольно я прогибаюсь в пояснице, подаюсь навстречу его губам. Каждый раз, когда он языком проводит по разгоряченной коже и набухшему, пульсирующему клитору, я вздрагиваю от того, как сводит низ живота в предвкушении большего.
Тело живет своей жизнью, а голова вообще отключается. Я понимаю, что лежу на столе в мастерской, в мужской рубашке на голое тело, но не хочу и не могу сопротивляться тому, что делает Серебров. Мне хочется расслабиться и совсем не хочется его останавливать.
Что я и делаю, тем более, что все тело охватывает мелкая дрожь и расслабиться — единственный способ не сойти с ума под контрастом прикосновения жесткой щетины и нежного требовательного языка, который проникает все глубже, вырывая у меня совершенно неприличные стоны.
А когда к языку присоединяются пальцы, я забываю о том, что в доме мы совсем не одни, ногтями царапаю поверхность стола. Невыносимое и почти болезненное желание разрядки: напряженные мышцы, тяжелое дыхание и удары сердца, такие сильные, будто я пробежала километровый кросс.
Он вдруг останавливается, а я разочарованно стону. От мысли, что он оставит меня вот так, не закончит начатое, на глаза наворачиваются слезы. Вот что значит физическая зависимость. Она куда сильнее финансовой и, хотя я знаю, что это неправда, сейчас мне кажется что и сильнее любви.
— Тебе нравится то, что я с тобой делаю, Кисточка? — хрипло спрашивает Серебров.
Слова доносятся будто из тумана, мозг с сильной задержкой обрабатывает то, что я слышу.
Пока молчу, он пальцем нажимает на клитор, и я снова выгибаюсь.
— Да, — выдыхаю в перерывах между сладкими вспышками удовольствия.
— Хочешь кончить? Скажи это.
Облизываю пересохшие губы.
— Не могу, — тихо говорю, закрывая глаза. — Не заставляйте меня. Я к такому не привыкла.
— Тогда позови меня. По имени.
Я открываю глаза. Мне кажется, словно меня ударили в солнечное сплетение, настолько неожиданно звучит просьба. Она так не вяжется с образом Сереброва, что я даже думаю, будто ослышалась.
Она личная.
Одно из желаний, что не связано с инстинктами и сексом.
— Ну же, Кисточка, это несложно…
Именно потому что оно личное мне адски сложно его выполнить.
Как его назвать? Сергеем? Сережей? Мысленно я почти всегда думаю о нем как о Сереброве. Ему подходит эта фамилия: холодная, бесстрастная, с металлическим оттенком. А имя кажется из другого мира, не этого. В нем нет Сережи и Жени, а есть Серебров и Кисточка — имена, которыми мы отгородились друг от друга.
Ведь если называть его по фамилии, можно убедить себя, что по завершении картины закончится и переплетение судеб. А если придумать нищей девчонке с красками и ребенком за душой смешное прозвище, она будет одной из многих.
Имя — это личное. Как поцелуй. Мы оба это прекрасно понимаем.
Я не могу, у меня нет душевных сил на то, чтобы впустить его в сердце так же легко, как он пустил меня под свой зонт в парке. И будет совершенно справедливо, если Серебров сейчас уйдет.
Но он не уходит. Снова погружает меня в томительное ожидание, снова вырывает прерывистые стоны. Мне кажется, проходит очень много времени, но на самом деле меня накрывает очень быстро. Такого оргазма я еще не испытывала рядом с ним, ни в первую встречу, ни потом, в парке.
Я до боли в спине выгибаюсь на столе, почти до крови прикусываю губу и стараюсь не кричать, но, кажется, получается плохо. Тело совершенно не слушается, на меня накатывают сладкие и спасительные волны наслаждения, а мужчина все никак не оставит меня в покое, продолжая ласкать до тех пор, пока я не успокаиваюсь. И когда расслабляюсь, Серебров легко, как послушную куклу, поднимает меня и заключает в объятия.
— Извините, — бормочу я и сама не знаю, за что извиняюсь.
Хотя… знаю, конечно. Только самой себе не признаюсь.
— Долго ты будешь мне выкать? — спрашивает он. — Когда ты передо мной извиняешься, как школьница перед директором, единственная мысль, которая возникает в голове это "Что ж ты, старый мудак, делаешь?".
У меня почти нет сил, но я смеюсь, цепляясь за его плечи, а нарисованные на ноге цветы немного смазываются о его джинсы.
— Если не готова к тому, что я сделаю дальше, будь хорошей девочкой, скажи "спокойной ночи" и ступай в душ.
Он был чертовски прав, когда говорил, что до душа можно и не доползти. Я вот не уверена, что сил на него хватит. Дойти бы до комнаты…
— Спокойной ночи, — говорю я.
— Завтра в восемь.
Серебров на глазах превращается в привычного себя.
— Рубашку. Надень завтра рубашку и в ней рисуй.
Что ж, он давал мне шанс. Я им не воспользовалась. А значит, правила все те же.
* * *
Утро начинается не с кофе. Утро начинается со звонка мобильного, который валяется рядом с подушкой. За окном еще темнота, а значит, очень рано. И кому приспичило в такую рань мне звонить? Номер неизвестный, и я, конечно, беру трубку. А вдруг что-то с Мариной? Или очередные анализы Эли плохие?
Я ожидаю услышать кого угодно, но только не пьяный мужской голос.
— Женя… Женька… слышишь?
Вздыхаю.
— Денис, что тебе нужно?
— Голос твой услышать.
— В четыре утра?
— Жень… я к тебе приходил, а вас не было. Много приходил. Ты где? Ты переехала?
— Неважно. Оставь нас в покое, Денис, все давно кончено.
После паузы он спрашивает:
— У него, да? Хорошо тебе там? Сытненько?
— Пока, Денис. Не пей много, печень посадишь.
Я отключаюсь, но телефон звонит снова и снова и, наконец, я злюсь так сильно, что вытаскиваю аккумулятор и бросаю его под подушку.
Зачем он звонит? Почему не может просто забыть о моем существовании? Любви там никакой не было, я не самая красивая из всех девчонок, которые на Дэна вешались. У него есть талант к фотографии. Пусть даже он совершил ошибку, Серебров не будет мстить ему вечно. Так какого же черта он не отстанет от меня?
Сна ни в одном глазу. Утро еще совсем раннее, только-только встает солнце. Постепенно, вместе с бодростью, приходят воспоминания о вечере. Мне хочется провалиться сквозь землю, когда я вспоминаю, что Серебров делал со мной в мастерской и что я в этот момент чувствовала. С другой стороны, как бы стыдно не было, физически я чувствую себя прекрасно. Хочется потягиваться, жмуриться на солнышке и вести счастливую, кошачью жизнь. Есть и спать.
Но я, к сожалению, не кошка, у меня есть еще работа. Сереброву плевать на картину, он придумал этот декор лишь для того, чтобы поселить меня рядом. Но я хочу ее дорисовать, хочу увидеть результат. Ну и еще понравиться Ане, получить заказ на оформление детской, сделать портфолио и выбираться из нищеты, парка с аквагримом и любимых макарон на ужин.
Так что я спускаюсь на кухню, делаю себе кофе и, взяв пару шоколадных конфет, иду к стене. Порисовать, пока никто не проснулся.
Утром так удивительно хорошо работается. Я уже делаю эскиз, тонкой кистью набрасываю контуры зданий. Меня так захватывает процесс, что я ничего не вижу и не слышу. Обожаю детали: вот на одной из крыш греется лохматая кошка, а на другой сидит влюбленная парочка. В окне дома курит грустная девушка, а вдалеке, у самого горизонта, ввысь поднимается воздушный шар.
Детали маленькие, почти незаметные. Их можно рассмотреть лишь повнимательнее вглядевшись в рисунок. Увидит тот, кто захочет познакомиться с моим миром поближе.
— Ты жестока, Женя, — слышу я голос за спиной и подскакиваю.
Этот голос чем-то напоминает Дениса, но… я не верю своим глазам! У лестницы, опираясь на костыли, стоит Костя.
— А я думала, ты не выходишь из комнаты, — бурчу, тут же вспоминая его жестокую шутку.
— Я и не выходил. Но мысль о том, что ты будешь меня ненавидеть заставила изменить себе.
— Поздравляю.
Понятия не имею, что он скажет, но чувствую, что если попробует оправдаться, если начнет рассказывать о своей несчастной судьбе, то я брошу в него банкой с краской.
— Прости, Жень. Глупая шутка. Я хотел поддеть Серегу, и не подумал, что ты такого не заслуживаешь.
— С чего ты взял, что не заслуживаю? — хмыкаю я.
— Чувствую. Ты не похожа на его подружек. Таких здесь еще не было. И рисуешь очень красиво. Я бы не встал на ноги… то есть, на ногу, если бы не твой рисунок.
Ладно. Я типичная девушка: я таю. Не могу сказать, что обида прошла, но, пожалуй, я готова не отгрызать этому придурку вторую ногу. По крайней мере пока. Надо еще посмотреть, не шутка ли это.
Костя с интересом рассматривает на четверть законченный эскиз.
— Так вот что ты делаешь. Красиво.
— Только начало.
— Все равно красиво. Можно тебе помочь? Хоть кисточки подавать.
— Можно, — вздыхаю я. — Иди сюда, покажу эскиз. Будешь закрашивать фрагменты.
* * *
Верный признак того, что ты проспал — это выспаться. Серебров просыпается сам, без будильника, чувствует себя идеально отдохнувшим. Это-то и настораживает, но на часах всего лишь шесть. До работы остается приличное количество времени, а спать уже не хочется. Даже Рита еще не проснулась и не начала готовить завтрак, а ему уже хочется кофе и чего-нибудь съестного. Надо покопаться в холодильнике и что-нибудь найти.
А где-то там, на втором этаже, спит уставшая Кисточка. Искушение зайти к ней утром велико, но… если бы не ребенок, он бы так и сделал, эта девочка путает все планы. Так странно, он всю жизнь хотел детей, а теперь, получив, казалось бы, шанс потренироваться, избегает ребенка изо всех сил.
Хотя толку теперь тренироваться? Мечты о детях он смел в совок вместе с расколовшимся на части браком.
Звонок мобильника вырывает из невеселых мыслей.
— Сергей Васильевич, — врач Кости редко звонит по утрам, значит, повод серьезный, — я по поводу Константина Васильевича.
— Да? Что такое?
— Нет-нет, ничего особенного. Но тонус снижается, кровь не очень хорошая. Ему нужна реабилитация, нужны курсы витаминов, наконец, гулять на свежем воздухе. Иначе он заработает кучу болезней, не самых приятных.
— Я понял вас. Поговорю с ним.
— И по поводу протезирования мне надо знать.
Серебров вздыхает. Всем надо знать. И только, блядь, Косте нихрена не надо.
— Я перезвоню вам во второй половине дня, хорошо? Приеду на работу, разгребу встречи и перезвоню. Анализы сбросьте мне на почту.
Если два десятка лет занимаешься медицинскими технологиями, волей-неволей начинаешь разбираться во всем этом.
Проблемы Кости, помимо ноги, от его образа жизни. Никому не идет на пользу затворничество. Без свежего воздуха, в постоянном стрессе. На кой черт он делает это со своей жизнью? Сначала Серебров думал, дело в Веронике. Любовь у него, может. Наступил на горло гордости, затолкал куда подальше желание свернуть суке шею, позвал. В надежде, что хотя бы она выковыряет брата на улицу и уломает лечиться. Но тот прогнал и ее.
Без особых надежд на то, что Костя его послушает, Серебров поднимается к брату. Стучит, традиционно не получает ответа и заходит.
Поначалу не верит собственным глазам, ибо Кости в комнате нет. Кровать пуста, комп выключен. В ванной так же никого. И костылей нет… вот дела. Интересно, что же все-таки заставило младшего Сереброва выползти на свет? Иногда Сергею казалось, что того даже пожар не впечатлит.
Было бы хорошо найти его в саду. Сейчас он возьмет кофе и…
Взгляд привлекает внимание постер на стене. Раньше его не было. Ничего особенного в том, что Костя решил повесить картину, но…
Он узнает руку. Узнает ее из тысяч, потому что уже видел ее фантастические замки. Картины, что Кисточка продавала в парке, были написаны именно такой манерой. Легкие, воздушные мазки, пастельные цвета и сказочные драконы. В этой картине вся Кисточка, ее легко можно представить принцессой в этом замке.
Сереброву кажется, будто он вернулся в прошлое. В ушах снова звучит голос Вероники, умоляющей забрать ее из больницы, а перед глазами фотографии. Ее и Кости, вместе, в их же квартире. Только сейчас в воспаленном воображении вместо жены Кисточка.
А вот прикончить кого-нибудь хочется намного сильнее, чем тогда.
Это уже патология. Болезненное, нездоровое желание облапать все, что принадлежит брату. Когда отношения с ним испортились, после смерти отца, Серебров думал, это временно. Костю ранило, что бизнес достался Сергею, хотя сам он на тот момент едва заканчивал школу. А еще Сергей с юности помогал отцу в клиниках и было бы странно, если бы с таким трудом взрощенный совместными усилиями бизнес поделили между братьями.
Деньги, недвижимость, материны украшения — Косте стало насрать на все, что он получил. Значение имел лишь бизнес и надуманная обида на отца. Ну и заодно на брата.
Серебров всегда смотрел на это как на подростковый каприз. Хотя порой злился на отца за то, что тот лишил его единственного близкого человека. До его смерти они с Костей были настоящими братьями. А после…
Он надеялся, перебесится. Вернется дружба, вернется понимание. Но вместо них случился роман с его женой, а потом авария, после которой Костя возненавидел его еще сильнее. И себя заодно.
Самое мерзкое, то, что выворачивает наизнанку, так это то, что если Кисточка выковыряла Костю из комнаты, если он послушает ее и согласится выходить, принимать лекарства и слетать на протезирование, Серебров наступит себе на горло, отдаст ее и сдохнет где-нибудь в уголке. Это будет окончательная и безвозвратная потеря брата, а еще чего-то очень желанного. Или кого-то.
Ему до смерти хочется найти, нарычать, услышать слабые оправдания и вышвырнуть обоих из дома. Но если Костя сейчас вне своей проклятой комнаты, пусть даже и с Женей, придется заткнуться и ждать.
Надо свалить. Доехать до офиса, запереться в кабинете и как следует все обдумать.
Серебров спускается вниз и уже на лестнице слышит ее смех. Чистый, звонкий, искренний. Рядом с ним такого не бывает.
Блядь. Когда они с Вероникой разошлись, он не мог находиться в доме, выворачивало в прямом и переносном смыслах этого слова. Да он жил моментом, когда сюда переедет! А теперь, кажется, переезжать уже и некуда.
— Ну Костя, блин! Вот ручки-то из одного места!
А следом его смех, Сергей уже год его не слышал:
— Прости, я случайно.
Он не привык себя жалеть. И скулить, когда отбирают сладость, тоже не привык. Другое дело, что никто и отбирать не решался, все попытки Серебров пресекал на корню.
Можно ли возненавидеть брата? Так сильно, что руки сжимаются в ярости, что хочется бить, пока он не затихнет, пока не оставит его в покое. Как человек, который каждые выходные с пяти утра ждал Сергея, чтобы вместе пойти в зал, стал таким?
А главное, когда он захотел Кисточку так сильно, что даже мысль о том, чтобы отдать ее Косте, выжигает внутренности? Блядь, да почему ему?! Не Роме, не случайному знакомому, да хоть бы этому мудаку Савельеву!
Он спускается вниз, с каждым шагом думая, что хреновее уже быть не может.
Ошибается. Может.
Потому что Костя и Женя стоят у стены, постепенно приобретающей облик, и целуются. Костыли прислонены к спинке дивана, одежда обоих измазана черной, как боль, разливающаяся внутри, краской. И брат нежно перебирает каштановые кудри.
Сергей тоже помнит, какие они на ощупь.
Его вдруг разбирает смех.
Кисточка отпрыгивает от Кости, испуганно оборачивается. Даже шлюхой язык не поворачивается ее назвать. "Не могу", — сказала она ночью. Видать, и впрямь не может.
— Доброе утро, — улыбается Костя. — Кофейку?
Тварь. Совершенно спокоен. Только Женя напугана до бледности, и Серебров вдруг ощущает злость на нее. Честная девочка… да, очень честная.
— Развлекаетесь?
— Я просто…
— Заткнись, — бросает он ей.
Женя вздрагивает, но сейчас Сереброву плевать на ее большие испуганные глаза и дрожащие губы. Он, как дебил, осторожничал. Ждал, когда там ей захочется самой, чтобы он ее трахнул. Дождался. Интересно, давно она к братику ходит? Все успевает, и рисовать, и за ребенком следить, и на два фронта развлекаться.
Он прекрасно осознает, что накручивает сам себя, чтобы возненавидеть ее, чтобы сорваться на ней, а Костю отправить лечиться. Вытащить из скорлупы, долечить, поставить протез и… пусть катится. Забудет о нем. Делает, что хочет, живет, как хочет. Проматывает родительское состояние, бухает за рулем. Лишится второй ноги, а то и жизни, плевать!
— Я чего-то не знаю, братик? — фыркает эта сволочь. — Уйти?
— Прогуляйся, — бросает Серебров. — Тебе полезно.
Пока брат ковыляет к выходу, он медленно подходит к девушке. Она молчит, смотрит испуганно и отступает на шаг, почти прижимаясь к стене. Ни оправданий. Ни просьб. Только огромные от ужаса глаза. О да, она слишком хорошо его знает, чтобы не бояться.
— Ну и что? — Его голос самого пугает. — С кем кайфовее?
— Вы не так…
— Что? Не так понял? И ты не целовалась с моим братом наутро после того, как кончала со мной?
Он близко. Невыносимо близко: чувствует ее запах, смотрит на полные губы, практически вжимает ее в холодную стену. Пытается держаться, не пугать ее слишком сильно, но выходит хреново, потому что всего ломает. Тогда просто было противно от того, что брат сделал. А сейчас хочется сдохнуть.
Он ее ненавидит. И все еще хочет, а это желание уже рождает ненависть к себе.
Кисточка боится. Закрывает глаза, отворачивает голову. Не хочет на него смотреть, не хочет находиться рядом. Имя его не произносит, противно. Дрожит. Маленькая еще, глупая.
Ярость вырывается наружу короткой вспышкой — Серебров со всей силы бьет стену, в паре сантиметров от Кисточкиной головы. И та вздрагивает, сжимается еще сильнее, будто верит, что он способен ударить ее.
Верит. Костя не такой, Костя — когда не злится на весь свет — мягкий, веселый. С ним легко такой, как она. С ним не страшно.
— Я ничего не сделала, — шепчет она. — У нас с ним ничего нет и не было!
— Да?
Снова хочется рассмеяться.
— Тем хуже для тебя. Успела бы трахнуться, я бы тебя отпустил.
Серебров хватает ее за руку. Ладошка кажется хрупкой и ледяной.
— Пошли, — бросает он.
Удивительно, но она беспрекословно следует за ним, только мешкается, когда он проходит мимо лестницы. Ночью они уже шли этим путем, только сейчас цель совсем не мастерская.
Он думал, никогда не приведет женщину в свою спальню. Хватит с него, пятнадцать лет с женой прожил и на остаток дней хлебнул. Шлюх можно водить в квартиру в городе, хоть сразу вдесятером развлекаться. А дом это дом, дома ему нахрен никто не сдался.
Собственное правило он нарушил дважды. В первый раз, когда привел Женю и заставил рисовать, а второй сейчас, когда притащил ее в спальню.
Запер дверь, чтобы ни одна сволочь не помешала. Как же она его разозлила…
Если бы ты, Кисточка, знала, на что он сейчас способен, уже валялась бы в ногах, умоляя не делать. Хотя она и так знает, помнит ведь вечер у Савельева. Как лежала, связанная, как он смотрел. Как просила, а он все равно не остановился.
И сейчас не остановится, даже связывать не станет, так справится.
Лучше бы ей не знать Костю. Не видеть, не слышать. Потому что у Сереброва крышу снесло окончательно. И даже руки подрагивают в нетерпеливом ожидании, когда он, наконец, сорвет дурацкое платье, испачканное краской, и трахнет эту лживую дрянь. Которая смотрит большими от ужаса глазами, а сама минуту назад сосалась с его братом.
Не обращая никакого внимания на вялые попытки его остановить, Сергей стаскивает рубашку и берется за ремень брюк.
— Нет… — тихо говорит Кисточка, а в довершение качает головой, будто не верит, что он на такое способен.
Способен, еще как способен, и не на такое. Да жалко дрянь, все-таки с ребенком.
Вместо ответа Серебров притягивает девушку к себе и целует. Без капли нежности, просто чувствуя острую потребность вытравить из нее воспоминания о брате, зациклить ее мир на самом себе, заставить его хотеть. Пусть притворно, но ласкает, делает вид, будто по кайфу.
Он сминает ее сопротивление, сжимает тонкие запястья и раздвигает губы языком, целуя глубже, забирая последние крохи дыхания. Не отпустит, пока не сдастся, пока не затихнет и не ответит. Хотя бы притворяясь.
А эта маленькая нахалка — откуда только силы берутся — отпихивает его от себя и, тяжело дыша, со слезами в голосе просит:
— Не надо так… вы… ты слишком зол… Сережа-а-а…
Ему хочется ее ударить. Это осознание так поражает, что Серебров руки невольно разжимает. Никогда еще ему не хотелось ударить девушку. Вероника… с ней особый случай, она вытащила у него из груди сердце и порезала на мелкие кусочки, ее он просто хотел убить. Плевать было на ее страдания и месть, он просто выл, закрывшись в кабинете, и просил, чтобы она исчезла, чтобы ее не было.
А сейчас он злится, потому что эта молоденькая девочка, художница с кисточкой за ухом, не хочет его так же сильно, как он ее. И руки от бессилия сжимаются в кулаки, потому что можно и ударить. Можно заставить, трахнуть силой, держать в доме, привязать деньгами, здоровьем ребенка. Не дать жизни без него, перекрыть кислород.
И она все равно будет морщиться при взгляде на него, а мысль лечь с ним в постель вызовет отвращение. И мечтать продолжит о Косте. Или не о Косте, но уж точно не о нем.
— Я вся в краске, — тем временем, пока он буравит ее тяжелым взглядом, бормочет девушка, — так нельзя…
— Хорошо.
Ему нужна передышка. Пять минут, потому что кажется, будто в ушах шумит.
— Иди в душ.
Она вздрагивает и смотрит с недоверием. Все еще надеется, что он ее отпустит?
— Иди-иди. — Серебров кивает на дверь по левую сторону кровати. — Быстро.
Когда она закрывает за собой дверь, он прислоняется лбом к холодному зеркалу и пытается успокоиться. По венам течет дикий коктейль из ярости, возбуждения и отвращения. Хочется разнести здесь все, разобрать дом до кирпичиков, унять как-то саднящую внутри занозу. Так он и не избавился, так и остался ненавидеть. И ходит к бывшей поэтому же. Только брата ненавидеть нельзя. А ведь ненависти куда-то нужно деваться, выплескиваться.
Бедная Кисточка, как не вовремя она попала к нему в лапы.
К черту. Он уже делал все для других. Отцу с бизнесом помогал со школы. Брата воспитывал, как мог. Жену привел в сказку и пятнадцать ебаных лет обеспечивал, как принцессу. С Костей возится. Эту мелкую, ребенка Кисточкиного, вытащил.
Имеет он право на десерт для себя? Даже если нет, плевать. Хочет и все тут.
Быстро раздевается и заходит в ванную, где, приглушенная дверью душевой кабины, шумит вода.
Сквозь мутное стекло виднеется точеный девичий силуэт. Член уже каменный, а внутри все сжимается в ожидании, когда он к ней прикоснется, когда снова ощутит вкус ее кожи.
А вот у Кисточки совсем другая реакция. Она не просто не возбуждена, она до полусмерти напугана, а еще плачет, причем давно — глаза красные и больные. Смотрит затравленно, не двигается, только сжимается, будто ждет чего-то.
И вздрагивает, когда Сергей ступает под горячие струи воды.
Боится. Бьет его своим страхом, будто он целыми неделями для того вокруг нее и ходил.
При взгляде на Женю, помимо ожидаемого пьянящего возбуждения, которое неизменно охватывает любого нормального мужика, когда рядом сногсшибательно красивая невинная девчонка, приходит еще одно чувство, довольно новое. Такой острой потребности защищать кого-либо Серебров не испытывал никогда.
Ему не нравится, что она плачет, но заставить ее прекратить не выйдет, а по-другому он не умеет. Не может, не хочет, неважно. Теперь между ними стена, еще более высокая, чем была раньше.
Женя, как загипнотизированная, смотрит Мокрая с ног до головы, блестящие капли стекают по лицу, шее, обрисовывают розовые соски, спускаются по плоскому животу. Дышит часто-часто.
— Зачем вы так? — грустно спрашивает. — Я ничего не сделала. Я не знаю, почему он меня поцеловал.
Медленно рука зарывается в ее мокрые волосы. Нестерпимо близко, и Серебров понятия не имеет, что дальше делать. Отрезал все пути к отступлению, а вперед идти уже нет сил.
А Кисточка вдруг прижимается, будто ищет защиты. И он, сам не успевая за реакцией, смыкает руки на ее спине, прижимает к себе и подставляет под льющуюся воду, от которой вверх поднимается душный пар.
Он проводит руками по ее плечам, смывает черную краску с кожи. Если бы обиды и страх можно было так же легко смыть. Провел ладонью, вызвал короткий прерывистый вдох, и нет никаких проблем. Но Серебров так не умеет. Все, на что его хватает — сдерживаться и помнить, что девушка в его руках намного слабее.
Сначала Женя замирает, цепенеет и не шевелится, а потом будто оттаивает и подается ласкам, рукам. Он уже знает ее лучше. Знает, как надо прикоснуться, чтобы сорвать с губ сладкий стон, знает, где лучше не касаться, а от чего она млеет. Незаметно для обоих принуждение трансформировалось в нечто другое.
Пальцы путаются в мокрых волосах, он запрокидывает голову Кисточки и целует. На губах теплые капли, а дыхание становится общим. Такой естественный, чувственный поцелуй, уже привычный, но все еще будоражащий.
Он сам не понял, как его переклинило на Кисточке. Вот, казалось бы, общение с ней было забавной волнующей игрой. Он мог смотреть на нее в парке, мучить своими заказами, а потом идти и трахать секретаршу. Или секретаршу и подружку.
А дальше будто свет выключили. Оп, темнота… и вот он стоит в душе, а рядом девчонка, которой он одержим. Отвечает на его поцелуй, неуверенно обвивает руками шею и прижимается, даже не замечая, какой эффект оказывают затвердевшие соски, касающиеся распаренной кожи.
Может, страх из ее глаз никуда и не уйдет. Может, до конца жизни она будет видеть в нем монстра, неспособного на человеческие эмоции, но сейчас Женя его хочет. И даже не пытается это скрывать: глаза блестят в возбуждении, а когда он пальцем проводит по ее животу и спускается ниже, обводит набухший клитор, она стонет сквозь зубы и прячет лицо у него на плече.
Все, хватит водных процедур. Краски на ней нет, а становится все жарче и жарче. Во всех смыслах этого слова.
Полотенец нет, никто из них не додумался взять их из шкафа, но это сейчас не имеет для Сереброва никакого значения.
Он целует ее, пока несет до постели, глубже и требовательнее, свободной рукой лаская грудь, сжимая между пальцев соски. Опускает на простыни, смотрит, наслаждаясь ее телом, в очередной раз скользя по изящным линиям фигуры. Красивая, хоть и не до конца осознает собственную красоту. Если влить в нее денег, заткнет за пояс весь Голливуд разом.
Она проникла в его жизнь так легко и естественно, что страшно за последствия, которые неизменно наступят, рано или поздно.
Сейчас ему хочется, чтобы поздно. Сейчас хочется наслаждаться ей. Попробовать всю, сначала немного, просто попробовать. А потом, когда привыкнет, брать так, как хочется, в любой момент, пьянеть от ее удовольствия.
Он отдал бы многое, чтобы узнать, что она сейчас чувствует. Какие ощущения испытывает, когда он языком дразнит напряженный сосок, а затем осторожно дует, вызывая дрожь.
Кисточка себе не принадлежит, она растворилась в нем, поддалась желанию и готова практически на все. Он медленно вводит в нее палец, чтобы ненароком не травмировать в первый раз. От мысли, что до него у нее никого не было, Серебров будто пьяный. Пусть однажды он ее отпустит, пусть эта чертова стена будет закончена и придется дать ей уехать, пусть даже она останется с Костей, выбросить из головы его она уже не сможет. Он всегда будет ее первым мужчиной.
Нахрена он протянул целый год с их первой встречи? Если бы знал, что это будет так крышесносно, взял бы ее прямо в квартире Савельева.
Тянуть дальше Серебров не может, от нетерпения сводит все внутри. Кисточка замирает, то ли испуганно, то ли просто настороженно, когда он разводит ее ножки в стороны и чуть сгибает в коленях. Стоит огромных усилий медлить, давать ей привыкнуть. Проникновение кажется мучительно долгим. Когда Сергей входит глубже, Женя выгибается и кусает губу со стоном, мало имеющим общего с удовольствием.
— Лучше меня укуси, — шепчет он ей на ухо.
И, к собственной неожиданности, чувствует, как острые зубки впиваются в плечо. Даже этот короткий миг боли отдается вспышкой удовольствия. Она такая тугая и горячая, безумно сексуальная. Готовая для него, возбужденная.
Боль стихает, Кисточка закрывает глаза, когда Серебров начинает в ней двигаться. С каждым движением боль сменяется наслаждением. Он двигается медленно, давая ей привыкнуть, но чувствует, что самоконтроля осталось совсем немного.
— Обхвати меня ногами. Хочу тебя глубже.
Сейчас она послушная, сейчас он полностью контролирует ситуацию. И крыша уезжает далеко, оставляя только страсть. Он двигается быстрее, с силой вбиваясь в ее тело, а Женя стонет, закидывает руки за голову и царапает спинку кровати, будто боится царапать его спину. Грудь соблазнительно приподнимается и он осторожно прикусывает напряженный сосок.
Девушка выгибается в его руках, оргазм накрывает ее неожиданно для обоих. Чувственная и нежная девчонка. Серебров сдерживает себя последние секунды лишь чтобы увидеть ее наслаждение. Взглянуть, как Кисточка беззащитно и сладко стонет, как ее накрывает удовольствием, как она извивается под ним, вскрикивает от новых толчков.
Чтобы сорваться за ней следом, ему нужно всего ничего. И это "ничего" он получает, когда девушка инстинктивно, вряд ли вообще понимая что делает, проводит ладошками по его груди, к дорожке волос на животе.
Со шлюхами так не кончают. Шлюх не сжимают в объятиях долгие минуты, пока дыхание не выровняется.
С ними не забывают о презервативах.
Женя неопытна. Испугана его ревностью. Растеряна поведением Кости, взволнована здоровьем ребенка. Ей простительно забыть о том, что нужно предохраняться. Но с каких пор Сергей начисто игнорирует безопасность?
Он лежит, глядя в потолок, слушает мерное дыхание девушки и понятия не имеет, что сейчас скажет. Одной части его хочется прервать тягостное молчание, убедиться, что с Кисточкой все хорошо. А другая вдруг проникается совершенно несвойственным ему желанием сбросить с постели покрывало, прижать к себе желанную добычу и отрубиться на пару часиков.
Кисточка садится в постели. Движения немного скованные, то ли из-за неловкости, то ли он все же не сдержался и сделал ей больно. Сергей протягивает свою рубашку. Ее платье осталось в ванной и вряд ли его еще можно надеть.
— Я должна вернуться к Эле. Она скоро проснется.
— Иди.
Теперь он обладает Кисточкой в полной мере. Только взамен, похоже, утратил нечто большее.